Анатолий Исаев. "Удачи тебе, "Спартак"!"

Анатолий ИСАЕВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ" 1952 год. Анатолий ИСАЕВ (слева) и Валентин БУБУКИН и зачислены в ВВС. Фото из личного архива Валентина Бубукина 1956 год. Михаил ОГОНЬКОВ, Никита СИМОНЯН, Анатолий ИСАЕВ и Иван МОЗЕР (cлева направо). Фото Олег НЕЕЛОВ 1957 год. Игрок сборной СССР Анатолий ИСАЕВ - третий справа. Фото Олег НЕЕЛОВ 1957 год. В атаке Анатолий ИСАЕВ. Фото Олег НЕЕЛОВ 1958 год. "Спартак" - чемпион страны. Фото Анатолий БОЧИНИН Анатолий ИСАЕВ (слева) - в Тарасовке с Николаем ПАРШИНЫМ, Сергеем КОРШУНОВЫМ, Анатолием БАШАШКИНЫМ и Виктором ВАСИЛЬЕВЫМ. 2001 год. Анатолий ИСАЕВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ" 2 июня 2007 года. Москва. Тушино. Закладка символического камня на месте строительства стадиона "Спартак". Анатолий ИСАЕВ. Фото Татьяна ДОРОГУТИНА 2008 год. Чествование ветеранов "Спартака". Виктор МИШИН, Анатолий ИСАЕВ, Анатолий ИЛЬИН, Алексей ПАРАМОНОВ, Никита СИМОНЯН, Валентин ИВАКИН. Фото Никита УСПЕНСКИЙ, "СЭ" 14 июля 2015 года. Москва. Тушино. "Открытие Арена". Анатолий ИСАЕВ, Никита СИМОНЯН, Георгий ЯРЦЕВ, Алексей ПАРАМОНОВ и Александр МИРЗОЯН. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"
Анатолий ИСАЕВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"

В воскресенье на 84-м году жизни в Москве скончался известный советский футболист и тренер, олимпийский чемпион 1956 года Анатолий Исаев. Провожая великого мастера, "СЭ" публикует отрывок из книги обозревателя Игоря РАБИНЕРА "Спартаковские исповеди", которая вышла в свет в 2011 году.

…Весной 2007-го на огромном поле аэродрома в Тушине именно Исаеву было доверено зачитать послание к потомкам, заложенное в первую капсулу будущего спартаковского стадиона. С тех пор, правда, его так и не начали строить. Дай Бог, чтобы Анатолию Константиновичу и другим великим красно-белым старикам довелось посмотреть с трибуны нового стадиона "Спартака" первый матч, о котором мечтали столько поколений игроков и болельщиков...

– Предложение зачитать послание к потомкам стало для меня интересным и неожиданным, – вспоминает Исаев. – Обычно у нас Симонян с Парамоновым в торжественных случаях подобающие слова произносят. Я же – вообще не говорун. Будь у меня речь получше поставлена, может, и главным тренером мог бы стать.

Но тут ни Никиты Палыча, ни Алексея Александровича в Москве по каким-то причинам не было. И такую честь оказали мне. Узнал я об этом прямо там, в Тушине. Попросил только о возможности с текстом заранее ознакомиться – не буду же читать его, не зная, о чем речь идет!

Нам ведь еще в 50-е годы руководители обещали построить для "Спартака" стадион – правда, в районе Сокольников. Я еще, помню, пошутил, что, когда построят, мы уже закончим играть и будем стоять у входа контролерами. А потом – то денег нет, то землю не дают... Так до сих пор и ждем.

Сходить на первый матч, конечно, мечтаю. Правда, если врачи пустят. А еще – если пригласят. Я ведь много последних лет почему на футбол не хожу? Пришел как-то еще на старый "Локомотив" – кто играл, не помню. У меня было только удостоверение заслуженного мастера спорта СССР. На входе спрашивают: "Что это такое?" – "Пропуск на все стадионы России". – "Не знаем такого пропуска".

Полчаса уговаривал, объяснял, что олимпийский чемпион. Так стыдно было... Какая-то женщина мимо прошла – ее сразу пропустили. Я возмутился: "Как же так?" – "У нее пропуск есть, а у вас – нет". Хорошо, меня администратор "Локомотива" Анатолий Машков увидел – и тут же провел. А если бы его там не оказалось?

И я сказал себе – все. Тем более что публику нынешнюю, признаться, даже боюсь. Помню, в 93-м году, после тяжелой болезни, едва выйдя из больницы, пошел на какую-то игру "Спартака". Слабенький еще был – и ехал с ними в метро после матча. Ладно то, что узнавали только старые болельщики – на другое и не рассчитывал. Откуда молодым-то знать? Но они меня чуть не растоптали! Чувствовал: если сейчас толкнут – я упаду и уже не встану. Я ведь тогда заново учился ходить. Врач сказала, что мне обязательно нужно ходить по 4 километра в день, иначе я уже не встану. Четыре, конечно, не прохожу, но каждый день час гуляю, невзирая на снег, дождь, жару... Я должен выйти для того, чтобы жить!

...А первое мое знакомство со "Спартаком" состоялось в 1947 году – и получилось оно таким же неожиданным, как и просьба прочитать послание к потомкам. Я жил в одном доме с рабочими карбюраторного завода – филиала автозавода имени Сталина, будущего ЗИЛа. То есть место у нас считалось торпедовским. И вот однажды к нам во двор пришел полузащитник "Торпедо" Вячеслав Орлов. Он собирал мальчишек для того, чтобы вручать цветы на финале Кубка СССР между "Торпедо" и "Спартаком". Кажется, в тот момент мы играли в футбол, – а может, просто стояли и разговаривали. И Орлов меня пригласил. У меня аж дыханье сперло!

Он назначил нам встречу там, где базировался клуб "Торпедо". Нас посадили в автобус вместе с командой и повезли на игру. Я просто обалдел – видеть рядом Пономарева и других игроков! Сидел и дрожал, глядя на них. Но болел-то я не за "Торпедо", а за "Спартак", потому что моя старшая сестра работала там бухгалтером, а потом стала заведующей финансового отдела городского совета "Спартака". А работать в клубе и не болеть за него в ту пору было невозможно.

Сестра ходила на парад 7 ноября – а тогда одной из его частей был парад физкультурников. И принесла мне оттуда домой спартаковский красный свитер с белой полосой, в котором шла по Красной площади. С тех пор вопроса, за кого болеть, у меня не возникало. И хоть приехал я в автобусе с торпедовцами, так рад был, что "Спартак" выиграл – 2:0!

Всю игру мы организованно сидели на трибуне, а потом, будучи в торпедовских футболках, вручали цветы спартаковцам. Кому именно – правда, не помню. В памяти сохранилось только ощущение радости – но, с другой стороны, и неудобства, что я в майке "Торпедо"...

Мне тогда было 15 лет. Войну мы пережили тяжело. Отец на фронте, сестре 13 лет, мне – девять. Мама работала днем и ночью, чтобы нас прокормить, но были свои обязанности и у меня. В нашем доме была булочная, так я ночь не спал, чтобы затемно занять очередь и первым купить бублики. Их было немного, на всех не хватало.

Но покупал я их не для того, чтобы съесть. А ехал на рынок в Михнево, за сто километров от Москвы. В городе тогда рынков не было – все уничтожили, чтобы диверсанты не навредили. Вскакивал на подножку и в таком положении спал, пока ехал! И как не свалился только? Главным было, чтобы бублики не украли. Продавал их, а на вырученные деньги покупал мороженую картошку. Черную. Вез домой, и из отрубей, которые мать где-то доставала, пек лепешки.

Я знал, что такое хлеб. Вижу батон, есть хочется, мать на работе – и я все подрезаю, подрезаю... Она приходит с работы, а там остается всего ничего. Она мне тихо: "Сынок, не стыдно тебе?" Но как в девять лет поймешь: купил хлеб – и не могу его есть? Ели тогда все, что под руку попадалось – и крапиву, и ботву из свеклы, из которой щи варили пустые. Но закалку это дало крепкую.

Еще помогал матери дежурить по дому. Когда наставала ее очередь, а она работала, я лазил по крыше и скидывал с нее "зажигалки" (термитные зажигательные бомбы, которые немцы десятками тысяч сбрасывали во время авианалетов, но к взрывам и возгораниям они почти никогда не приводили. – Прим. И.Р.). Одну даже домой принес, да товарищи меня "заложили". Пришла милиция, и маме говорят, что я бомбу взял. Она понять ничего не может, а я ее на кухне под стол положил – она такая симпатичная была, вся блестела. А представляешь, если бы она зажглась?..

А еще мы во время войны погорели. У нас была одна комната на верхнем, пятом этаже, а на первом жил пожарный. Так он вместо того, чтобы тушить пожар, его, не потушив папиросу, устроил. Полкомнаты у нас сгорело – так и жили. Слышали, как крысы бегали по чердаку: ночью, выходя в туалет, приходилось пошуметь, чтобы твари эти разбежались. Ужасные, короче, были времена.

Но все перевесило то, что отец живым вернулся с фронта. Они с мамой работали в одном сборочном цеху – он кладовщиком, а она слесарем-сборщиком: зеркала собирала. В футбол отец не играл, а я – во что угодно. Зимой по льду консервную банку гонял. Потом уже, играя в "Спартаке", я приехал туда, чтобы посмотреть, где играл в футбол. И был потрясен, как там можно было развернуться, если посередине двора была песочница, а вокруг – лавочки. Перекидывали мяч через стенки песочницы – и бегали.

Сколько стекол побил! Шлепали за это, конечно. Я во дворе был самым хулиганистым, а иначе в футбол бы и не пробился. Потом играл за улицу, позднее – за район. О настоящих мячах, конечно, и не мечтали. Чулок тряпками набивали, чтобы было что-то похожее на мяч – и носились. Зимой такой "мяч" к валенкам прямо прилипал. Так технику и отрабатывали...

А сколько ботинок порвал! У матери были туфли с маленьким каблуком, и я приспособил их для игры. Разбил начисто! Она стала искать, а когда нашла, чуть меня не побила. А еще у отца были такие рабочие сапоги-"говнодавы". Они под диваном долго-долго лежали, я их откопал, надел – а они размера на три больше. Как на носок мяч поймал, ударил с лета – тут же разорвались, потому что велики были. Я их припрятал куда-то, чтобы отец вообще о них не вспомнил – но он все-таки нашел. Досталось мне прилично, даже ремнем.

Поэтому родители и не хотели, чтобы я играл в футбол – он у них с порванными ботинками ассоциировался. Они не понимали, что за это мне будут платить деньги. Я, правда, тоже не понимал. И даже не осознавал, что играю хорошо. Просто нравилось. Как я страдал, когда мать после войны отправила меня в деревню на отдых, а там в футбол никто не играл! Табуны стерегли, спали на стогах, верхом на лошадях ездили – а футбола не было.

Осенью 51-го года тренер московского ВВС Гайоз Джеджелава собрал юношескую сборную Москвы из пацанов разных годов рождения – и в Тушине устроил матч со своей командой. Практически там же, где сейчас "Спартак" стадион будет строить, представляешь? Такой вот оборот судьбы. Это ведь была как раз территория военно-воздушных сил. А тогда там был небольшой стадиончик с двумя финскими домиками, где мы переодевались и принимали душ. Так я первый раз играл против команды мастеров.

Увидел тогда знаменитого вратаря Михаила Пираева – и так испугался! Страшнее человека не было: усищи, нос, глаза, шаровары, которые втрое шире него... Кто мог подумать, что через пару лет мы с ним вместе за "Спартак" играть и чемпионами становиться будем, и это окажется потрясающей души человек? А тогда мы им проиграли – 0:5, но после матча Джеджелава одного меня подозвал к своей черной иномарке и записал адрес.

Но сначала все-таки попал в армию в Подольск – учился на стрелка-радиста. И хоть играл в футбол, и получил в связи с этим определенные привилегии – вместо пяти километров пешком с песнями, которые нужно было идти до бани, старшина разрешил на автобусе ехать – на попадание в команду мастеров ВВС не было никаких надежд. И вдруг – телеграмма в штаб, чтобы меня на 44 дня отправили на сборы в Сочи.

1952 год. Анатолий ИСАЕВ (слева) и Валентин БУБУКИН и зачислены в ВВС. Фото из личного архива Валентина Бубукина
1952 год. Анатолий ИСАЕВ (слева) и Валентин БУБУКИН и зачислены в ВВС. Фото из личного архива Валентина Бубукина

***

Изначально в ВВС меня Джеджелава хотел видеть, а приезжаю – там играющим тренером Всеволод Бобров. Какой бы ни был великий, а для меня это в тот момент была трагедия – он же меня вообще не знает! Тогда мы и подружились с Валей Бубукиным, и остались дружны после того, как он оказался в "Локомотиве", а я – в "Спартаке".

А Всеволод Михайлович относился ко мне как к младшему брату. Хотя иногда так поливал матом, что я думал, закончу с этим футболом. У меня все внутри дрожало. Он считал, что я должен все делать так же, как он. Но тренировка закончится, он обнимет, скажет пару теплых слов – и сразу весь страх спадал. В паре со мной тренировался только Бобров.

До того, как начал с ним работать, я не представлял, куда у меня мяч после удара полетит. А при нем уже начал присматриваться, кто и как бьет, а он – в первую очередь. Бил с обеих ног, хотя был правшой. Будучи пацаном, в пионерлагере играли босиком, и я ногой засадил в кочку. Большой палец распух, я едва ходил.

А играть хотелось, и пришлось отрабатывать удары левой ногой. Бить правой не мог долго, и я во дворе лупил мяч о трансформаторную будку – так и научился. Симонян же уже в "Спартаке" научил меня силы распределять. У меня их был вагон, системы никакой в движении вообще не было, и Никита сказал: "Что ты бегаешь без остановки? Распределяй силы, чтобы хватило на все 90 минут!"

А я хотел быть везде. Еще с детства хотел играть с утра до вечера, пока солнце не сядет. Поиграл, краюху черного хлеба съел, водички из-под крана попил – и опять играть. Эту неутомимость спартаковской "восьмерки" много лет спустя капитан английского "Вулверхэмптона" Билл Райт отметит, когда мы их 3:0 обыграем. Будет сколь приятно, столь и неожиданно. Он, игрок сборной Англии, сказал, что я сделал больше, чем любые двое из его команды!

А знаете ли вы, что, когда в 53-м году разогнали ВВС, и я перешел в "Спартак" – вскоре и Бобров там оказался? И опять только со мной в паре тренировался. Возможно, кстати, что это он и поспособствовал тому, чтобы я именно в "Спартаке" оказался. Он считал, что я подхожу под спартаковский стиль.

Бубука его называл – Михалыч. А я не мог – только по имени-отчеству. Бобров пытался меня переучить, говорил, что в футболе нужно короче. Но вот не получалось у меня – и все. Так всю жизнь и называл его полностью – Всеволодом Михайловичем.

Мне страшно повезло в жизни, что я попал к Боброву, видел, как он играет, работал вместе с ним. Я же киевскому "Динамо" свой первый гол за ВВС с его передачи забил! Это был единственный раз, когда лично видел Василия Сталина. Первый тайм закончился со счетом 1:1. Я, молодой, сидел в запасе. В перерыве заходим в раздевалку – а там младший Сталин, который громовым голосом говорит: "Ни шагу назад! Все вперед – и чтобы была победа!"

Тут входит Бобров. И говорит: "Василий Иосифович, дайте одну секундочку!" Тот тут же тихо сел в кресло в углу – уважал Бобра. Вообще, хороший он человек был, а его сгноили...

И я краем уха услышал, что тот сказал второму тренеру меня выпускать. Тут же это передали мне. А у меня же еще ни одной игры в основном составе не было – так меня такой "кондратий" забил, что я шнурки никак не мог завязать. Но когда на поле выбежал – все сразу прошло. Как только получил мяч, сразу отдал пас Боброву. Тот мне в "стенку" вернул, и я как засажу в "девятку"!

В 53-м, уже в "Спартаке", опять играем с Киевом, и вновь я в запасе. Это был один из немногих матчей, которые за красно-белых сыграл Бобров. Первый тайм – 0:0. А в защите у киевлян играли Лерман, Голубев – такие бойцы! Лерман однажды так Боброва встретил, что Всеволод Михайлович на беговой дорожке несколько секунд на голове стоял. Дорожка была гаревой, и когда Бобер встал, лицо у него было как сплошная гарь.

В перерыве его спросили, будет ли он во втором тайме играть. Ответил: "Буду". И два таких гола положил! Получив пас от Симоняна в углу штрафной, подрезал мяч через двух защитников – так, что они столкнулись друг с другом. А Бобров выбегает один на один, по-хоккейному Макарова в один угол кладет, а мяч – в другой. И потом – еще один такой же гол. В результате 2:0 выиграли. Абсолютно гениальный футболист был. Наверное, самый гениальный из всех, с кем когда-либо сталкивался.

Когда ВВС расформировали, Бобров вроде бы закончил – какое-то время вообще нигде не играл. И вдруг они где-то в июне 53-го вместе с Толей Башашкиным в "Спартаке" оказываются! Приняли его в команде потрясающе – авторитет-то гигантский. И спартаковцем он себя почувствовал настоящим, хоть большую часть карьеры в ЦДКА играл. Подходил он нам по своей игре идеально.

Сыграл он за "Спартак", к сожалению, всего четыре официальных матча. Много травм было, а в 54-м году ему вообще в футбол играть запретили. Руководство так решило, чтобы сберечь его для хоккея. Ноги-то у него постоянно опухшие были, он их черт-те сколько перебинтовывал. За какой вид спорта ни брался – все хорошо делал. Говорил: "Талант в футболе – талант во всем".

Бобер ведь стал единственным тренером, при котором хоккейный "Спартак" две золотые медали выиграл! Когда он пришел в "Спартак", там были такие фигуры, как братья Майоровы и Старшинов, и поначалу они его не особо восприняли. Но как он показал, что умеет – они подняли две руки: сдаемся. И заиграли так, что даже ЦСКА с ними ничего поделать не смог.

А в футбольном "Спартаке" обидно было, что ему за 53-й год золотую медаль не дали, поскольку он половины матчей не провел. Ладно-то у меня такая же ситуация – я начинающий, еще успею. А вот то, что ему, внесшему лепту в победу, не дали... Сейчас даже те, кто не провел ни одной игры, медаль получают. По такому принципу я должен был получить золотые медали за 53-й, а также 62-й. А ведь тогда я, несмотря на присутствие Нетто, был выбран капитаном и провел пять или шесть матчей...

Человек Бобров был потрясающий. Вообще не пижон – при такой славе. Умница, он к любому человеку относился так же, как Симонян. И того, и другого какой-нибудь забулдыга мог подозвать, и они останавливались, полчаса с ним говорили. Я Симоняна спрашивал: "Зачем тебе это нужно?" – "Ты не понимаешь! Вот сейчас он за “Динамо” больше переживает – а завтра скажет, что вот с Симоняном по душам поговорил, и теперь он – за “Спартак”"!" Таким образом Никита и меня приучал к общению с людьми.

И Бобер такой же был. Когда мы выиграли чемпионат в 69-м году, пригласили его на банкет в узком кругу и замечательно посидели. Но когда он выпивал, иногда выходил из-под контроля – и так чудил! Однажды мы с ним и с Симоняном сидели в отдельном кабинете ресторана "Арарат". Он, уже под градусом, решил прогуляться по залу. Я – за ним, чтобы он не сотворил чего-нибудь.

Бобров увидел открытую кабинку, в которой сидели две девушки и два парня. И вдруг он подтянулся – и с ногами к ним за стол прыгнул! Они как выскочили на него! Слава Богу, Симонян все уладил, иначе началась бы заварушка. Я его схватил и потащил обратно в кабинет, чтобы он больше ничего не натворил. И Стрельцов таким же по молодости был: сто грамм выпьет – и попер. Кого хочет поколотит! Абсолютно уверен, что никого он не насиловал, потому что не был на это способен, а вот побить и вправду мог.

А за ту жуткую историю со Стрельцовым, Огоньковым и Татушиным я немного свою вину чувствую. Мы дружили с Татушиным. И получилось так, что в 58-м году весной у меня была порвана мышца задней поверхности бедра. А когда вылечился, сборная СССР проводила последнюю контрольную встречу перед отъездом в Швецию – против спартаковского дубля в Тарасовке. И дубль выиграл – 3:1, а я в его составе два мяча забил!

И меня хотели оставить на сборах. Но я подошел и сказал: "Если поеду в Швецию – останусь. А так что буду здесь сидеть?" Не надо было мне торопиться, дураком быть, – промолчал бы, мог и на чемпионат мира попасть. Я и сам не сообразил, что говорю. Тренеры пошли совещаться и, вернувшись, сказали: "Ты мало тренировался, поэтому в Швецию не поедешь". Подумал: как это – мало тренировался, а два гола им забил?

Короче, уехал на три дня за город отдыхать. Возвращаюсь, а мне рассказывают об этой истории. Я обалдел. И понял, что, если бы остался, – ничего бы не произошло. За это себя и корю. Ни за что не допустил бы, чтобы в компании с Татушиным оказались Стрельцов и Огоньков.

1956 год. Иван МОЗЕР, Анатолий ИСАЕВ, Никита СИМОНЯН и Михаил ОГОНЬКОВ (справа налево). Фото Олег НЕЕЛОВ
1956 год. Михаил ОГОНЬКОВ, Никита СИМОНЯН, Анатолий ИСАЕВ и Иван МОЗЕР (cлева направо). Фото Олег НЕЕЛОВ

***

Еще до ВВС я был учеником токаря на том самом карбюраторном заводе, где родители работали. Хотел как-то помочь матери. Но был маленький, меня никуда не брали. А в нашем доме жил мастер инструментального цеха, душевный человек, любил меня как сына. К нему и устроился.

Я даже убегал с завода смотреть игры "Спартака" через крыши. Игру посмотрел, опять через крышу прибежал – и в цех. На вопрос: "Где был?" отвечал: "Курил". Начальник цеха хмурил брови: "Сколько ты мог курить?"

А директором карбюраторного завода был Василий Поляков, бывший правый защитник "Торпедо". Крупный дядечка, на Карасика из фильма "Вратарь" похож. И вдруг он ко мне в цех приходит и меня спрашивает. Я испугался: директор завода, за ним свита... Подошел – и вдруг интересуется, где я играю в следующее воскресенье. Говорю, что на "Шерстянике" (сейчас там стадион "Труд"). Он сказал – обязательно приедет посмотреть. А его друзьями были Анатолий Акимов и Николай Петрович Морозов, будущий главный тренер сборной СССР.

Я видел их на заводе, они приезжали к нему то ли карбюратор какой-то получить, то ли поддать. Для меня тот же Акимов, до войны в "Спартаке" игравший, легендой был... Ну примерно как Олег Тимаков, который два года подряд в финалах Кубка за красно-белых голы головой забивал. Я тогда еще совсем маленький был, и эти люди были какими-то божествами.

А директор завода Поляков хотел, чтобы я в "Торпедо" перешел. Но тогда я в ВВС оказался, на это никто не мог повлиять. А когда ВВС разогнали, на заводе мою мать начали агитировать, чтобы я в "Торпедо" перешел. Я же ей отвечал, что не могу. Потому что за "Спартак" болею.

Вначале в 52-м ЦДКА после Олимпиады в Хельсинки разогнали. А в 53-м умер Сталин. Услышал по радио, будучи с ВВС на сборах в Сочи. Плакать не плакал, но сразу мурашки по коже побежали. Что дальше будет? Вскоре возникла мысль, что это и по команде ударит. Месяц еще просуществовали, тренировались в Лефортово – и все. Обидно было – команду-то Всеволод Михайлович на глазах делал. Потом непродолжительное время была команда Московского военного округа, где объединились футболисты разогнанных ЦДКА и ВВС. Но и она просуществовала совсем недолго. Специальная комиссия управления футбола распределяла игроков по другим клубам. Мне дали альтернативу – "Торпедо" или "Спартак". И мой спартаковский выбор приняли.

1957 год. Игрок сборной СССР Анатолий ИСАЕВ - третий справа. Фото Олег НЕЕЛОВ
1957 год. Игрок сборной СССР Анатолий ИСАЕВ - третий справа. Фото Олег НЕЕЛОВ

***

А незадолго до того за мной в Лефортово из "Спартака" приезжали – главный тренер Соколов Василий Николаевич и Морозов, администратор. Я пообещал перейти. Соколов уточнял: "Не обманешь?" Но какой тут обман, тем более что появился шанс попасть в любимую команду?

Соколов был неоднозначный человек. Приходит к тебе – хвалит тебя и "поливает" меня, приходит ко мне – все наоборот. Вот поэтому он надолго в "Спартаке" и не задержался. А вот кто порядочный был – так это Николай Алексеевич Гуляев.

Занудный до безобразия – это правда. Зато очень трудолюбивый. Даже с перебором. Скажем, выигрываем 5:0 у "Шахтера" в Донецке. Проходит неделя, если не больше – и вдруг Гуляев от нечего делать подробный разбор той игры устраивает. Мы, глядя на него, смеемся. Педагог – он должен все видеть, но не обо всем вслух говорить. Ну какой смысл разбирать матч, в котором мы соперника разгромили?

Говорит, скажем, о Нетто: "Игорь мало поддерживал атаку". А тому палец в рот не клади. "Вы что, – отвечает, – дурак? Они пять мячей забили! Что я их буду поддерживать?" Тот опять за свое – и нарывается: "Я вам повторяю: вы что – дурак?"

Тут уже, как всегда в таких случаях, Старостин подключается. Но и ему разгоряченный Нетто отвечает: "А вы вообще пешка в футболе!" Могу себе представить, как руководитель другого типа отреагировал бы, а Николай Петрович только руками развел: "Ну, знаешь, Игорь..." Авторитет у Нетто был сумасшедший, и Старостин его уважал.

Однажды даже его любимец Серега Сальников, когда "водил" в квадрате, на едкую реплику Старостина, запыхавшись, сказал: "Николай Петрович, идите на х...!" Дед обалдел, а Серега упал на траву и начал хохотать – аж ноги кверху поднял и ими задрыгал. Потом, конечно, Сальников извинился: "Николай Петрович, вы подходите в такой момент, когда дышать нечем – и начинаете..." Но какой молодец Старостин – мог такое из этого эпизода устроить, а виду не подал, и через две минуты о нем все забыли.

Гуляева ребята прозвали Мулом – за упрямство. Как он сказал, так и будет – надо это или не надо. Но, повторяю, – сверхпорядочный, честный, работящий, любящий свое дело. Мы его еще звали Писателем – он очень много записывал, статистику вел. И, видимо, ночами недосыпал.

Однажды днем Старостин приходит к нему после тренировки. Гуляев сидит за столом, в одной руке – ручка, в другой – блокнот. А сам спит. Николай Петрович прошелся по кабинету – ноль внимания. Написал записку: "Проснешься – зайди". Вот такой наш Мул был человек – не подлый, а наоборот, очень симпатичный. Но у каждого бывают недостатки.

Поэтому, видимо, в 59-м году пришло время его поменять. Больно он ребятам не нравился в тот момент. А почему Симоняна, только карьеру игрока закончившего, на его место назначили? Там, по-моему, сыграл роль председатель российского совета "Спартака" Алексей Абуков из Кабардино-Балкарии, мужик высочайшего класса. Он влюбился в Симоняна как в личность, когда ездил с нами в Южную Америку в 59-м в качестве руководителя делегации. И инициатива назначить Симоняна, по-моему, принадлежала ему, а Николай Петрович ее поддержал.

Перестроиться по отношению к Никите, начать воспринимать его как тренера, конечно, было непросто. Со своей стороны я видел задачу в том, чтобы не подвести тандем Симонян – Николай Дементьев, с каждым из которых я играл. Тот же Никита многому меня научил и в жизни, и в футболе, и я очень благодарен ему за все. Все, что у меня было, – это от него и Боброва.

Симонян был нашим вожаком, капитаном его не зря избирали. Но как тренер, конечно, первое время учился у Дементьева – Тимофеич-то определенным опытом уже обладал. Тренировки на первых порах проводил именно он. А Симонян участвовал в занятиях наряду со всеми – сколько мы бегали, столько и Никита. Проверял нагрузки, возможно. А потом уже сам стал нас тренировать.

Заставить себя называть Симоняна по имени-отчеству, разумеется, было непросто. Нетто так этого делать и не стал. А я называл его Никитой только когда рядом никого не было. В иных случаях – Палычем.

Слабых людей, падких до власти, такая ситуация меняет. Симонян остался таким же, каким был. При этом – очень внимательным к своему росту. У очень многих людей спрашивал мнение, особенно после матчей. Никогда не был самодуром, его интересовали мнения людей.

Но придумывал он и что-то свое, ни на кого не похожее. Однажды они с Дементьевым по-новому провели теоретическое занятие. Написали билеты – и мы должны были их тянуть и отвечать на вопрос, вроде экзамена. Откуда они это взяли – не знаю. Мне, помню, достался вопрос, что для нападающего легче – когда соперник в обороне использует персональную опеку или так, как за рубежом – зонную, с подстраховкой и передачей игрока. И я ответил правильно: легче персоналка. Обыграл одного – и путь к воротам открыт. А при зоне одного обыграешь – второй тут как тут. Выдержал экзамен – и ведь по сей день с различными модификациями все зону играют!

Обиделся ли я на Симоняна, когда в чемпионском 62-м в состав перестал попадать? Каждый человек в такой ситуации обижается. Игрок же сам себя не видит! А тем более в те времена было мало записей игр. И когда меня упрекали в том, что не успевал, опаздывал, мало двигался – я не верил, артачился. А потом посмотрел какую-то игру – и сдался. Сам сказал, что время пришло. Тем более что как раз начал вовсю раскрываться талант Гили Хусаинова. Его стали ставить, и мне места не оказалось. Все было справедливо. Но никто меня не выгонял, и я сам по приглашению кумира детства Анатолия Акимова ушел к нему в "Шинник".

А с Никитой Палычем мы какими друзьями были, такими и остались. И потом еще не один год работали вместе, о чем я расскажу позже. Это доказывает, что в любой ситуации есть возможность остаться человеком и сохранить прекрасные отношения.

1957 год. В атаке Анатолий ИСАЕВ. Фото Олег НЕЕЛОВ
1957 год. В атаке Анатолий ИСАЕВ. Фото Олег НЕЕЛОВ

***

Вот Бесков – он совсем другой был. Я же с ним работал восемь месяцев в 77-м году. Все время унизить меня хотел. Я чувствовал себя и работал свободно, как принято было всегда у нас в "Спартаке". До тренировки выходил с пацанами – Хидиятуллиным и Глушаковым. Те видели, что я могу с мячом делать, – и признали меня. Работалось с ними в удовольствие. Отдаю Вагизу пас "черпачком". И вдруг подходит Бесков: "Ты чего поле портишь?"

А я даже не в бутсах был, а в тапочках! Отвечаю ему: "Вы серьезно или шутите?" И пошло-поехало.

Мы перед тренировкой выходили на полчаса раньше, ставили жесткие барьеры и с Глушаковым отдавали друг другу передачи – он пятнадцать и я столько же. Нужно было четко попадать в середину под барьером, чтобы мяч не коснулся земли. Вдруг Бесков сзади подходит: "Разве так бьют?"

Я ему: "Пожалуйста, ударьте, как бьют". Он бьет – и не попадает. И еще раз – то же самое. Подначиваю его: "Я, между прочим, 1:0 веду". "Ты сколько сделал ударов?" – "Три" – "А я два". Он и третий не попадает. Я уже завелся, говорю: "Вот как надо бить!" – и кладу с левой ноги дважды подряд. Бесков уже к чему угодно цепляется: "А почему ты с левой бьешь?"

Закончилось все это после августовского матча с "Тереком". Бесков по натуре был трус. Имелась проблема с составом, и собрался тренерский совет, в который из числа игроков входили Ловчев, Папаев, Прохоров, Кокарев и кто-то еще. Они проголосовали за тот состав, который назвал Константин Иванович. Он ко мне: "Ну ты-то можешь что-нибудь сказать?"

Отвечаю: "Почему же не могу? Могу". И выхожу к макету.

"Мы, – говорю, – команда “Спартак”, нас уважает соперник, и мы должны ставить задачу атаковать. Вы поставили Ловчева левым защитником, а в центр полузащиты – Ноздрина. Но в этом случае Ловчева легче будет перекрыть, так как подключаться он будет только по своему флангу. От Ноздрина же впереди опасности не возникнет. А вот если Ноздрина поставить слева в защите, а Ловчева – центральным хавбеком, то Евгений сможет неожиданно врываться в зоны и слева, и справа. Будет разнообразие, при котором противнику будет труднее сориентироваться".

И сел. Минуты две была пауза, все молчали. Бесков сидел красный, как помидор. Ему же никогда и никто слова поперек не мог сказать, а тут я ему свою схему сказал, да еще и при всех – это вообще преступление!

Но я привык так в "Спартаке" работать – честно говорить, что думаю по тому или иному поводу. А задача главного тренера – выслушать все предложения и выбрать тот или иной вариант. Когда мы с Симоняном работали, было именно так. Демократия! А тут высказал свое мнение – и сгорел из-за этого. Бескова же подхалимы окружали: "Константин Иванович сказал, Константин Иванович попросил..." Все совсем по-другому. "Спартак" и "Динамо".

А в той ситуации Бесков вдруг говорит: "Ну, хорошо, состав, который назвал Исаев, будет играть". Я чуть со стула не свалился. И мы выигрываем – 5:1! Ловчев участвует в первом и последнем голах. Приезжаем в Тарасовку в 11 вечера. Говорю ребятам, чтобы готовились ко сну, а тут как раз Бесков на балкон второго этажа выходит. Он спускается ко мне и спрашивает: "Тебе Старостин ничего не говорил?" – "Нет". – "Ну, ты же понимаешь, у нас с тобой..." – "Все понял, Константин Иванович, дальше не надо продолжать".

Пошел, забрал шмотки и уехал. И подумал: "Дурак я, зачем мне вообще нужно было работать с ним? Он идет, а народ, как его завидит, разбегается. Иначе подойдет и начнет: не то одел, не так причесался. У нас в "Спартаке" таких людей отродясь не было".

Тогда ведь ребят после ухода Крутикова и прихода Бескова спросили, кого из помощников оставить – Хусаинова или Исаева. Игроки проголосовали за меня. Он меня взял, но ни к тактике, ни к чему-то еще не подпускал. Взял Бесков поначалу и Юрия Морозова, но уже на первых сборах его убрал. На каком-то разборе Морозов начал говорить о том, как должен играть центральный защитник, и Бесков сказал: "Слушай, друг, как будет центральный защитник играть, говорить буду я, а не ты". И больше Морозова в команде не видели.

Однажды, когда я еще работал, в Тарасовку Качалин приехал. А мы с Бесковым на противоположных сторонах тренировочного поля стоим. Подзывает: "Анатолий, как дела? Как у вас отношения с Бесковым?" – "Вот такие отношения: он на той стороне, а я на этой. Как вы могли вообще его в сборную взять?" Он же никого не уважал. Считал себя выше собеседника в любой ситуации.

А может, Бесков мне припоминал ситуацию 56-го года, когда мы в Индии к мельбурнской Олимпиаде по жаре готовились. После травмы накануне игры выхожу проверить ногу – что могу делать, что нет. Качалин разрешил мне тренироваться индивидуально. А Бесков в общую группу зовет!

Я ему объясняю. Он не слушает: "Иди в группу!", а после тренировки еще и говорит: "А теперь сделай два круга пробежки и все мячи в авоську положи!" Продолжаю по инерции вести мяч – до Бескова-то еще полкруга осталось. Он как рявкнет: "Я кому сказал!" И я, заведенный, как засадил ему мячом! Хорошо, что попал в ноги, а не куда-то еще. И побежал дальше.

Потом он вызвал меня на беседу, я извинился, снова все объяснил. Но вот простил ли меня Бесков в той ситуации – не знаю. Не уверен. А я просто люблю справедливость, если же сталкиваюсь с хамством – не могу этого терпеть и стараюсь это как-то показать.

Хотя, когда я помогал Симоняну в Ереване, мы с Бесковым встречались, и все нормально было. Мы его угощали, шутки-прибаутки – словом, все в порядке. А в "Спартак" пришел – никакого контакта! Никогда не советовался. И ломать начал все спартаковское – из школы Осянина убрал...

Николай Петрович-то его вообще ненавидел. Бывало, приду к нему, а он вздыхает: "Анатолий, ты представляешь, динамовцы окружили везде. Председатель "Спартака" – динамовец, старший тренер – тоже. Врачи, массажисты, администраторы..." А для Старостина "Динамо" – это самое большое бельмо в глазу было. Как он нас на них настраивал...

И к нам такое же отношение было. Тот же Якушин "Спартак" не переносил. И даже Аркадьев из ЦДКА при всей своей интеллигентности называл нас "эти мотыльки ночные: сегодня полетали, а завтра их нет вообще". В олимпийской сборной Якушин мог меня на игру не поставить, а Качалин через неделю за первую сборную – ставил с первых минут.

Вот Гавриил Дмитриевич – чудесный человек был. Но вряд ли Старостин мог Качалина в "Спартак" пригласить. Тот – интеллигент, а Николай Петрович рубил правду-матку, так сказать, по-чапаевски – недаром его Чапаем прозвали. И потом, он хотел управлять ситуацией в команде, а Качалин управлять собой не позволил бы.

1958 год. "Спартак" - чемпион страны. Фото Анатолий БОЧИНИН
1958 год. "Спартак" - чемпион страны. Фото Анатолий БОЧИНИН

***

Николай Петрович вернулся в команду после заключения в 55-м. Очень неожиданно. Приехали в Тарасовку, а там заваруха – снимают Соколова. И приезжает Старостин – помню, в широких брюках болотного цвета. Прошелся строевым шагом по нашей комнате, присел...

До него начальником команды был некто Дурнев, стрелок. По-моему, он был чемпионом мира по стрельбе. Запомнился он тем, что на какие-то торжественные церемонии, где спортсменам правительственные и еще какие-то награды вручали, всегда с чемоданом медалей за свои стрелковые победы приходил, и надевал их – в ожидании, что его вызовут. А ни один из нас не напяливал ни одной своей медали. Он же как новогодняя елка был.

Но его никто не вызывал! Нет, ничего плохого этот человек нам в общем-то не сделал. Однако и хорошего – тоже. Время он тратил на то, что главы истории КПСС наизусть заучивал. Мы втихую смеялись над ним, не воспринимали его совершенно. А потом пришел Николай Петрович, фигура по-настоящему авторитетная. И о Дурневе мы тут же и думать забыли.

А я о Старостине столько наслышан был! Чем дольше его не было в "Спартаке" – тем больше ходило легенд. Что ногу ему перебинтовывали, поскольку он ударом с этой ноги штанги ломает – и так далее. Мы потом все пытались уговорить, чтобы он вышел на поле и показал что-то. А он нас стеснялся. Потом уже говорил: "Играл я плохо. Просто хорошо бежал и лупил с правой ноги, куда попаду". Ни разу при нас на поле не вышел! Андрей Петрович – тот выходил, бил. А Николай – никогда.

До их возвращения мы, конечно, знали, что они сидят – правда, не были в курсе, за что именно. Потом Николай Петрович много историй рассказывал – как, допустим, он на пересылке был, где не кормили вообще. И если бы не воры – не выжил бы. Он им стихи читал, много историй, в том числе футбольных, рассказывал – и они с ним едой делились.

Рассказывал он и о том, как было в "Спартаке" до войны. Как на игру они приезжали на кабриолетах, с открытым верхом. Видимо, тогда и стали клуб ненавидеть за такой образ жизни. Большинство за нас болело – но многие и ненавидели. Особенно торпедовцы. Вот Лидия Гавриловна, жена Валентина Козьмича Иванова, до сих пор "Спартак" ненавидит! К нам, отдельным футболистам, с уважением относится, но общество – терпеть не может!

С каким "аппетитом" мы все Старостиных слушали! Причем разговаривали братья совершенно по-разному. Андрей Петрович мудреные, литературные слова подбирал. А Николай Петрович бил прямой наводкой, в лоб. Как говорится – по рабоче-крестьянски. Первое время он так настраивал на матчи, что мы просто срывались с места, готовые рвать всех.

Рассказывал он и о том, как Василий Сталин привез его в Москву, когда он еще должен был в заключении находиться – и тогда единственный раз в жизни Николай Петрович вынужден был выпить с ним стакан водки. С тех пор он только на поминках по его супруге Антонине Андреевне дома употребил немножко красного вина. И сказал: "Да не сидите вы здесь с грустными лицами! А вспоминайте самое хорошее о ней. Можете даже петь, чтобы поминки были веселыми". На братьев Андрея и Александра, которые выпить, наоборот, не дураки были, он Симоняну жаловался: "Никита, вчера были два брата. Запас, что был, весь уничтожили!"

Как он ради "Спартака" с утра до вечера горбатился, квартиры пробивал и все остальное! Глотку за нас мог перегрызть где угодно. На спортивно-технической комиссии – вроде нынешнего КДК – защищал ребят, как заправский адвокат: всегда найдет вариант, чтобы оправдать, даже в безнадежных ситуациях! Ему достаточно было снять трубку и сказать, что звонит Николай Старостин, начальник команды "Спартак" – и открывалась любая дверь. По масштабу он государственным деятелем был и мог очень больших высот достичь.

Но вот любил футбол и "Спартак" – и не мог без них жить. Он же не обедал – так был делом увлечен! Шофер принесет ему булку и какой-нибудь воды. Запьет – и дальше работать. И только в день игры, когда установка, он приезжал в Тарасовку и там обедал. Как при таком режиме работы столько прожил? Да в заключении такую закалку прошел, что отсутствие обедов для него – это семечки были.

Мы, игроки, на него тоже влияли. Особенно Сальников, который даже гордился слухами, что он – внебрачный сын Старостина. В первую очередь благодаря ему Николай Петрович научился каким-то вещам в плане моды. Мы укоротили ему брюки, и вообще он стал выглядеть гораздо лучше, чем когда вернулся из лагерей.

Политикой он нам, игрокам, головы не забивал. А ведь время было такое, что от нее, казалось, никуда не деться. Когда в 55-м году товарищеский матч (!) со сборной ФРГ в гостях играли, у нас была установка в... лесу. Там лежало дерево, те, кто в стартовом составе, сели на него, а запасные стояли. Кагэбэшник ходил вокруг и искал, не подслушивает ли кто нашу установку. Обалдеть можно – ну кому она была нужна?! А немцы те нормальными ребятами были, их главная звезда, Фриц Вальтер – порядочный мужик, совсем не пижон и не подлец. Но как же нас перед матчами с ними накручивали...

А в "Спартаке" такого не было. Старостин очень трезво ко всему относился и был человеком дела, а не внешних эффектов. Помню, в 55-м мы играли хорошо, особенно в международных матчах. И однажды вдруг вызвал нас Яснов Михаил Алексеевич, мэр Москвы. Всего лишь пять минут беседовал с нами, подписал бумагу – и пять человек, Паршин, Огоньков, Тищенко, Татушин и я, получили квартиры в одном доме на "Красносельской". Квартиры, конечно, слабенькие, 28 метров со смежными комнатами. Но учитывая, что жил я до этого вшестером в 14-метровой квартире вместе с родителями, сестрой, ее мужем и дочерью, а спал я на сундуке, а иногда и под столом – это вообще сказка была.

А ведь Старостин, который нам все это и пробил, совсем недавно к тому моменту из заключения вернулся! Но вот так он умел убеждать. Мы гордились своим начальником команды.

Анатолий ИСАЕВ (слева) - в Тарасовке с Николаем ПАРШИНЫМ, Сергеем КОРШУНОВЫМ, Анатолием БАШАШКИНЫМ и Виктором ВАСИЛЬЕВЫМ.
Анатолий ИСАЕВ (слева) - в Тарасовке с Николаем ПАРШИНЫМ, Сергеем КОРШУНОВЫМ, Анатолием БАШАШКИНЫМ и Виктором ВАСИЛЬЕВЫМ.

***

Феномен "Спартака" 50-х, думаю, заключался в первую очередь в отличном подборе игроков, которые дополняли друг друга и по мастерству, и по характеру. Мы уже столько лет дружим – Парамонов, Симонян, Ильин, я... И если бы Гуляев, как вначале, не особо руководил нами, а скорее присутствовал – он бы долго-долго проработал. Но на волне успехов начал выпендриваться, меньше общаться с игроками – и получил по заслугам в ответ.

Коллектив у нас был отличный. Отыграем матч – и идем на восстановительные мероприятия в Центральные бани: массаж, парилка. А потом все вместе – в "Арагви", там недалеко. Замдиректора ресторана Владимир Лукич был нашим фанатичным болельщиком. Дверь в его комнату всегда была открыта, он видел, кто приходит в ресторан, кто уходит. Как только видел нас – пулей выскакивал и вел нас в отдельный кабинет на десять человек. И мы там обедали, разбирали игры – лучше, чем любой Гуляев. Каждый эпизод, любую претензию друг к другу высказывали вслух – и докапывались до истины. То, что потом Николай Алексеевич говорил, было уже второстепенным: мы уже во всем к тому моменту разбирались. Ходили туда все, кроме Парамонова. Почему его не бывало – не знаю, но он как-то в этом смысле особняком держался.

Не сказать, что в том "Спартаке" много пили, но бывало. Играли как-то в Турции с "Бешикташем", а до этого было еще две игры. Короче, Татушин, Огоньков, Тищенко и Масленкин не выдержали – и вечером накануне матча играли в номере в преферанс под определенные напитки. Бутылки, правда, успели убрать.

А Масленкин – он же глуховат. Так заходят Старостин с Гуляевым, встают за его спиной, а Толя как раз берет свой прикуп. Развернул карты – и тут Чапай ему руку на плечо кладет. Масленкин, не глядя, говорит: "Пас! Вы не видите, что я занят?" Все грохнулись со смеху. Поворачивается – а там Николай Петрович. Толя схватился за голову, а тот так спокойненько: "Ребята, уже половина двенадцатого, пора спать! Завтра тяжелая игра". Может, Старостин и учуял, что Масленкин выпивши, но виду не подал. А Гуляев ничего не заметил. Толя вообще говорил, что выпивает перед игрой для стимуляции...

После матча спрашиваем: "Ну как ты себя чувствовал?" А там жара и влажность просто страшные. "Сначала так тяжело было, думал – забивайте сколько хотите! Но когда мы открыли счет, решил: фигушки, не пройдете. И играл уже вовсю". Так и закончили – 1:0.

Старостину Гуляев был очень удобен – все, что тот ни скажет, выполнял. Своего-то мало было – вот к Николаю Петровичу и прислушивался. Ну и нами был доволен, потому что по характеру у нас все были хорошие люди, без пижонства. Считаю, что "Спартак" – это была самая демократичная команда, самая доступная. Взять хотя бы то, что в другом клубе попробуй кто-нибудь из молодых зайди в автобус и сядь – у каждого свое место было! Пока основной состав не сядет, не думай даже влезать туда! А в "Спартаке" кто куда хотел, тот туда и садился.

И тот же Нетто, при всем своем авторитете, совершенно нормальный человек был. Да, "пихал" – но был абсолютно отходчивый. И никто на него вообще не обижался, потому что он полностью отдавался игре. Пусть ворчал – но всегда бежал назад свою работу выполнять. Мы все как братья были. Правда, были такие моменты, что мы то его выбирали капитаном, то Симоняна. Никита – тот мог подойти, строго спросить, а Игорь наворчит, обзовет "деревней"... И мы выбираем не его, а Симоняна. Как-то их в роли капитанов чередовали.

К послефутбольной жизни Нетто оказался не приспособлен. Вида, что ему очень плохо, не показывал – но его старались поддержать, с ветеранами на матчи брали, чтобы заработал немного. Ловчев подарил ему машину – но она так и сгнила около дома, хотя ездить он умел. Ну и болезнь его добила – все забывал. И Гиля Хусаинов ушел так же...

Состав 50-х годов – это такие личности были! Даже из числа не самых ярких, казалось бы, игроков. Взять того же Николая Тищенко. Мы до сих пор сами поражаемся, как он в том полуфинале против болгар в Мельбурне с переломом ключицы не просто на поле остался, но и во второй голевой комбинации поучаствовал. А он тогда пришел в перерыве, укол попросил сделать и прибинтовать руку к телу, – и обратно!

Только Николай Иванович мог так сделать! Это был железный человек, которого, к сожалению, в 54 года сердечко подвело. Из таких передряг он порой выходил! Как-то раз Тищенко попал в страшнейшую автокатастрофу. Ветераны играли в Рязани и возвращались оттуда ночью под дождем. Машина из-за скользкой дороги потеряла управление, съехала на обочину, закрутилась – и Тищенко вылетел через лобовое стекло. Вылезли остальные – Николая Ивановича нет. Темнота – ничего не видно. Начали кричать. Он из кювета слышал их голоса, но крикнуть в ответ не мог. Когда его нашли – сандалии в одной стороне, он в другой.

Следом ехала вторая машина с ветеранами – его посадили в нее и довезли до Люберец. Чтобы дойти до больницы, он вышел из машины и пошел сам. А у него был – перелом тазобедренного сустава! Сзади скальп снят, весь побит – и так далее. Но в больницу он должен был войти сам. Мы с его женой, которая мне обо всем рассказала, в 7 утра к нему приехали – благо, жили на одной лестничной клетке. Приходим – а он сидит, дымит. Лежать ему нельзя было. Весь забинтован – и только сигарета "Дымок", или, как он ее называл, "Дымстон" из зубов торчит.

Железный был человек. И сверхпорядочный. Но не всем нравилось, что он правду в глаза говорил. Был директором спартаковской школы, но потом его сняли – городской совет "Спартака" критиковал...

Золотой гол в Мельбурне – это вообще отдельная тема. Я-то и тогда был, и сейчас абсолютно уверен, что не Ильина тот мяч, а мой. Видел, что Толя его уже за линией ворот коснулся. Помню, подбежал к нему и сказал: "Молодец, что подстраховал". А все подумали, что он этот гол забил.

Ну и ладно, думаю, – главное, что победу одержали, а кто забил – неважно. А обидно стало, когда Ильин получил орден "Знак почета", а я – ничего. Хотя и первый гол на Олимпиаде забил, и последний. Если бы я попер – может, что-то и поменяли бы. Но не стал.

Мало того, мы выступали перед какой-то аудиторией после Игр, и он хоть бы упомянул про меня! Пусть не говорил бы, что гол – мой, ну хоть "Исаев сделал удар головой, а я внес его в ворота". Но ни про меня, ни про Татушина, проскочившего по правому краю и сделавшего мне передачу, – вообще ни слова. А у меня ведь очень непростая задача была – в прыжке затылком через стоявшего у ближней штанги вратаря в дальний угол мяч перевести...

Впрочем, это его дело. Даже Валька Иванов с женой Толю спрашивали: "Ну почему ты молчишь?" – "Ну, все говорят, что гол я забил, так чего мне встревать?" Ладно...

Нетто, Симонян, Ильин и Тищенко за то золото получили по машине "Победа". А мы, кто помоложе, – "Москвичи". Я уже после Олимпиады водить научился. Как Шумахер водил – медленно не мог ездить. Но и машин было мало, и реакция хорошая – так что все без эксцессов обходилось.

А как нас, когда мы на поезде из Владивостока в Москву ехали, люди встречали! Одна бабка прибежала с ведром спирта: "Где здесь Яшин?" Не взять его Лева не мог – людей уважить нужно было.

С Яшиным мы жили в Мельбурне в одном номере. У нас отличные отношения были. В день открытия, 22 ноября, мы как раз дежурными остались. Жара страшная, люди в обморок от солнечного удара падали, – и Качалин нас с Левой пожалел. Пошло на пользу – я первый гол забил. Дружеские отношения у нас до конца Левиной жизни сохранились. Мы с Симоняном к нему приехали, когда он уже умирал, две недели оставалось. Позвонила Валентина Тимофеевна, пригласила прийти попрощаться...

Во время того полуфинала Олимпиады, когда Тищенко свой подвиг совершил, мы с Симоняном и Ильиным на скамейке между собой тревожными мыслями делились. В 52-м за поражение от югославов разогнали ЦДКА, а теперь, думали, если проиграем болгарам, составлявший основу сборной "Спартак" может та же участь постигнуть. При 0:1 об этом как-то сразу подумалось.

Мы ощущали это давление. И, когда пропустили, о том обещании сразу вспомнилось. Хорошо, что не только сравняли, но и победный забили. Серебряные медали уже гарантировали, что "Спартак" не разгонят...

А во время отборочного турнира той Олимпиады забавный эпизод случился. Правда, смешно о нем сейчас вспоминать, а тогда... Поехали на матч в Израиль. Никаких заградительных барьеров там не было – поле и трибуна. И полицейские с собаками стоят. Веду мяч в середине поля, соперников вокруг нет – и вдруг стадион как заорет! Поворачиваюсь – а прямо на меня бульдог скачет. Намордник соскочил, морда слюной истекает, разорвать готов. Я успел ткнуть мяч в сторону – и метнулся к скамейке запасных, которая, к счастью, близко была. Бульдог среагировал на мяч и стал терзать его. Андрей Петрович Старостин в своей книге допустил художественное преувеличение – мол, Исаев такую скорость развил, что ни одна собака не могла догнать. А могло быть хуже Рогова...

Тогда, в финале Кубка СССР 1957 года "Локомотив" у нас бы никогда в жизни не выиграл, хотя они в то время и занимали второе место. А победили они только потому, что излупили нас. Евгений Рогов, костолом из костоломов, нанес мне тяжелейшую травму – меня увезли на "скорой" в больницу. Я полгода не ходил. А еще этот же Рогов, представляешь, сломал Ильина, Симоняна, Сальникова и Огонькова. Пятерых за один матч!

Просто наглый тип. Я же был с ним в ВВС и знаю, что он из себя представлял. Мы жили в общаге в Тушине, и я видел, как они с еще одним таким же, Колей из Подлипок, насмехались над людьми, которых добивали в игре. Рогов с упоением, в красках рассказывал, как врезал одному, другому, третьему. Такое впечатление, что это доставляло ему какое-то садистское удовольствие. Ну, как же так можно? Это же твой коллега, вы один хлеб едите.

Один раз я всего за весь тот финал на его фланге появился... Хоть знал, но не мог подумать, что он прыгнет на меня двумя ногами и вывернет голеностоп. Я пас-то уже отдал. А Рогов даже не извинился, будто так и надо. Главное – замены-то в тот момент были запрещены. Меня в госпиталь увезли, Сальникову ребро сломали, но и он, и остальные трое на поле остались.

Было ли это костоломство его личной инициативой? Думаю, да. Он просто иначе не мог играть – ни скорости, ни роста, на обезьяну был похож. По сравнению с ним динамовцы 70-х Новиков и Никулин – корректнейшие игроки. И самое интересное, что Рогова после того финала даже не дисквалифицировали, потому что федерацию возглавлял Антипенок, бывший председатель центрального совета общества "Локомотив".

С Роговым с тех пор мы никогда не общались, а травма та стала для меня роковой. Нет, еще пять лет я в "Спартаке" играл, но скорее – уже доигрывал. Нога болела, на голеностопе образовались шипы, делал уколы перед играми, чтобы боль снять.

Но хромаю я сейчас не из-за этого. В позвоночнике стерты диски, тазобедренный сустав плох... Выпиваю с утра шесть таблеток – и вперед. Заставляю себя ходить пешком каждый день, и, когда предлагают подвезти на машине, – отказываюсь. И вот после инфарктов, а было их у меня два, живу уже 18 лет. Первый раз прихватило, когда сидели в Спорткомитете. "Скорая" приехала только через 50 минут, я уже умирал: кардиограмма была – прочерк на весь лист. Всадили укол – и в машину. Симонян попросил, чтобы отвезли куда-нибудь поближе.

Повезло, что дежурила заведущая реанимационным отделением Ирина Петровна. Ей сказали, что я олимпийский чемпион. Мол, имейте в виду – и так далее. Так она всю ночь не отходила от меня, все время била по щекам. Врачи думали, что не доживу до утра...

2001 год. Анатолий ИСАЕВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"
2001 год. Анатолий ИСАЕВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"

***

С деньгами у "Спартака" всегда было туговато. Зарплату получали, а вот чтобы с премиальными вопрос решить, с таким количеством инстанций надо было это согласовать! Помню, только один раз щедро вознаградили. В 58-м году играли финал Кубка – и была такая организация "Центросоюз" во главе с руководителем по фамилии Климов. Перед игрой он вдруг появился в Тарасовке немного "под градусом" – и сказал, что, если выиграем, каждый получит премию в размере месячного оклада.

8 ноября мы обыграли "Торпедо" – и на следующий же день приехали к нему и получили деньги. Он оказался человеком слова и подключил горком партии. А вот чтобы от обычных профсоюзов получить премиальные, нужно было месяца два ждать.

Я всегда считал, что профсоюзы – вредители для футбола и спорта вообще. Присосались к "Спартаку", никакой конкретной помощи ему не оказывают – зато спрос! После победы в чемпионате Союза 1969 года нам дали поощрительную поездку в Сирию, Ливан и Иорданию. Одну игру, Сирии, мы проиграли – 0:3. Должны были забить голов десять – ну вот не лезло. Бывает такое. Вратарь у нас был – метр с кепкой, до перекладины не доставал.

Возвращаемся домой, а тут скандал. Чемпион СССР проиграл какой-то Сирии! Профсоюзы выносят выговоры Старостину, Симоняну, Исаеву. Из-за товарищеской игры – при том, что мы чемпионат выиграли!

Узнал об этом помощник Брежнева. Они вместе во время войны служили, у него не было руки, а болел он за "Спартак". И он рассказал Леониду Ильичу, что над спартаковцами издеваются, надо им помочь. Он дал указание – и нас пригласили в горком партии. А туда обычно звали не благодарить, а песочить. Заходим туда вчетвером – Николай Петрович, Никита Палыч, я и капитан Гиля Хусаинов. Ожидания мрачные.

И вдруг с нами так уважительно начинают беседовать, что мы понять ничего не можем, переглядываемся! Говорят, что нам нужно построить новое здание базы, а то старое, деревянное, уже никуда не годится. А в конце раздают список на премиальные – опять же, по окладу. Так нас защитили.

А вот когда профсоюзный деятель Богатиков решил снять Старостина в конце 1975 года, нам уже никто помочь не смог. Профсоюзы были против Старостина всю жизнь. Не знаю, почему – видимо, в связи с тем, что он все без их участия делал, через свои связи в Моссовете и так далее. Профсоюзы – они ведь сделать толком не могли ничего, зато как ругать, так они первыми были. И сколько их было – ВЦСПС, МГСПС, Облсовпроф. И каждому чего-то от нас было надо.

2 июня 2007 года. Москва. Тушино. Закладка символического камня на месте строительства стадиона "Спартак". Анатолий ИСАЕВ. Фото Татьяна ДОРОГУТИНА
2 июня 2007 года. Москва. Тушино. Закладка символического камня на месте строительства стадиона "Спартак". Анатолий ИСАЕВ. Фото Татьяна ДОРОГУТИНА

***

В "Шиннике" мне довелось и против "Спартака" сыграть. На Кубок в 63-м, когда спартаковцы в итоге турнир и выиграли. На предыдущем этапе мы "Крылья Советов" обыграли – 3:1, я дубль сделал. А после игры в раздевалку заходит знаменитый спартаковский болельщик, актер Михал Михалыч Яншин – у него в Ярославе тогда гастроли были. И говорит: "Спасибо, Анатолий! И должен заметить, что "Спартаку" неприятно придется – ты два таких мяча положил!" Отвечаю: "Михал Михалыч, я против “Спартака” играть не буду". – "Как не будешь?!" – "Ну даже представить себе не могу, что против родной команды на поле выйду".

Когда "Спартак" приехал – и Симоняну то же самое сказал. И Акимову, когда тот пришел со мной по составу советоваться. Он взмолился: "Выйди, прошу тебя, чтобы народ получил удовольствие!" Короче, уговорил. Игра была боевая, хоть мы и проиграли. Но "спартачи" после матча стали меня подначивать. Чапай говорит Симоняну: "Никита, я ничего не могу понять: Исаев вышел на такую отличную позицию, и с левой ноги не стал бить, ты заметил?" – "Заметил. Да он вообще отказывался играть!"

Но игра на самом деле была честной и красивой. На следующий день мы с директором шинного завода Владимиром Петровичем Чесноковым, героем Соцтруда, стали матч обсуждать. Он сказал, что поздравляет меня с блестящей игрой: неважно, что проиграли, зато такой футбол показали, что народ в восторге. А потом к Вале Ивакину обращается: "Ты знаешь, мы с женой всю ночь не спали, думали, что бы сделать, чтобы мячи от тебя не отскакивали! У нас на заводе есть канифоль, может, тебе ею перчатки смазывать?"

Вот такой он был, директор, с чувством юмора. А Валя тогда после подачи углового мяч не достал, и Юрка Севидов дальнюю штангу замкнул – потому Чесноков так и высказался. Но без зла совершенно. В тот год мы с "Шинником" в высшую лигу вышли, и в 64-м я еще раз против "Спартака" вышел. Болельщики меня очень хорошо встречали, слова худого никто не сказал.

В том же году, когда я еще заканчивал в Ярославле, Симонян спросил, не хочу ли поработать в спартаковской школе. Да с удовольствием! И моя команда, 49-го года рождения, сразу чемпионом Союза в своем возрасте стала. Вратарем в ней был Илья Ивиницкий, который позже как раз директором школы "Спартака" и стал. Два года, 65-й и 66-й, проработал там.

Жил я на "Красносельской", а трехэтажное здание городского совета "Спартака" было напротив через дорогу. И я часто бывал у Старостина, беседовал с ним. Сидим так однажды в 67-м – и вдруг приезжает Симонян. А там у него была проблема с одним из помощников – и они, посовещавшись, предложили это место мне. Пришел я 22 июня – такую дату не запомнить трудно. Так и начали вместе работать.

Споры у нас бывали, конечно. Но он мне доверял, поскольку знал мою порядочность, то, что я его никогда не подведу. И, если что, скажу все в глаза.

Я старался его не огорчать. Однажды он поехал в Сухуми отца хоронить, а я остался за главного играть с "Динамо" (Тбилиси). С нами еще работал Сальников. Я провел установку, подходит Серега и говорит: "Анатолий, ну ладно, установку мы сделали, тбилисцев обыграем, я поехал". – "Куда? Ты что? Такая игра!" – "Ветераны сегодня играют, я поеду..." – "Серега, я тебе свои деньги отдам, какие ты там заработаешь, только, ради Бога, останься. Полный стадион ведь будет – “Динамо” (Тбилиси) играет, а не абы кто!" А Сальников классный парень был, но жадноватый до денег.

Он все равно уехал. А мы – выиграли. Потом Никита Палыч сильно удивился, узнав, как все было.

На тренерских советах мы совещались очень демократично, но последнее слово оставалось за Симоняном. Хотя иногда получалось его переубедить. Помню, была ситуация с Папаевым, индивидуально очень сильным игроком. В 69-м году решающий матч у нас был в Киеве. В день игры приезжает Старостин, спрашивает, какой будет состав. Мы отвечаем, что провели анкетирование ребят, и Папаев не попадает в состав. А Николай Петрович, который обожал Витю, вдруг заявляет: "Ха, анкетирование! А кто вообще сказал, что оно нужно?"

И пошел убеждать ребят по новой. Приходит Андрей Петрович. Брат ему говорит: "Андрей, ты видишь тут вообще команду? Они Папаева не поставили!" – "Что? Папаева? Мне там делать нечего!" Короче, пошли они вдвоем, сагитировали футболистов – и Папаев все-таки попал в состав. И ведь оказались правы! При счете 1:0 в нашу пользу и диком киевском штурме он, можно сказать, вытащил игру. Взял игру на себя – и как начал их волтузить! Они с бешеными глазами летели на него, а он под себя одного уберет, второго, третьего, мяч придержит. Так и сбил им игру.

А убрали нас с Симоняном из "Спартака" в 72-м году, когда я на первом курсе Высшей школы тренеров учился. Освободили нас за то, что мы в финал Кубка не вышли. В том матче с торпедовцами "Спартак" засудили. Пискарев при ничейном счете забил потрясающий мяч, стоя спиной к воротам. А боковой судья, Казаков, флажок поднял – хотя Андреев, который в пассивном офсайде был, вообще с другой стороны стоял и никому не мешал. Главный арбитр Лукьянов хотел засчитать, но Казаков отменил. Мы проиграли по пенальти, и нас сняли. Я подумал: "Надо же, в институт поступил – и тут же освободили".

Но мы с Никитой Палычем еще в "Арарате" вместе поработали. Хотя там, конечно, с местной спецификой непросто было. Но и Симонян мне многое объяснил, и сам я авторитет завоевал, когда Никита в составе группы советских тренеров уехал на чемпионат мира 1974 года в ФРГ, мы несколько матчей выиграли. И ребята, когда между ними споры начинались, ко мне как к третейскому судье обращались со своим армянским акцентом: "Константинич, разбэрис!"

2008 год. Чествование ветеранов "Спартака". Виктор МИШИН, Анатолий ИСАЕВ, Анатолий ИЛЬИН, Алексей ПАРАМОНОВ, Никита СИМОНЯН, Валентин ИВАКИН. Фото Никита УСПЕНСКИЙ, "СЭ"
2008 год. Чествование ветеранов "Спартака". Виктор МИШИН, Анатолий ИСАЕВ, Анатолий ИЛЬИН, Алексей ПАРАМОНОВ, Никита СИМОНЯН, Валентин ИВАКИН. Фото Никита УСПЕНСКИЙ, "СЭ"

***

Потом я опять работал в школе, затем Гуляеву в первой команде помогал. А в конце 75-го и его убрали, и Старостина. Команду возглавил Крутиков. И в какой-то момент пригласил меня, сказав, что я буду просматривать соперников "Спартака" и докладывать ему о них перед каждым матчем.

Я на поле с ними не бывал вообще, они с Хусаиновым работали вдвоем. Да, членом тренерского штаба я являлся, но Крутиков с Гилей были очень близки, дружили семьями, и решали все без моего участия.

А Крутиков, еще будучи игроком, ко мне, второму тренеру, подходил: "Анатолий, ну что вы нам каждый день даете одно и то же? Вы можете подобрать какие-то интересные упражнения на каждую тренировку?" Я отвечал: "Слушай, друг, вот тебе осталось немножко играть. Станешь тренером, тогда и будешь импровизировать. Какие хочешь упражнения придумывай, твори!"

И вот ему дали команду. Ни одной тренировки он не провел, работал все время Гиля. А Крутиков ходил по полю туда-сюда – и все. Это просто была фантастика. И я хотел ему сказать: "Ну что же ты, друг, столько разговоров вел? И где твоя импровизация?" Смотрел я на эти тренировки, на то, как он говорит игроку: "Вась, Петь, как тебя вообще там?" и думал: "Зачем я пошел туда?"

Крутикову не хватало элементарных знаний. То, что он говорил, можно было и в детском саду услышать. Будучи игроком, он имел хорошую скорость, злость, характер. Сзади играл мощно и цепко, убежать от него никто не мог. Но подключения к атакам, которыми он был славен, меня не вдохновляли. "Подключусь, – говорит, – для кухарок". А смысл подключения-то в том, чтобы или гол забить, или передачу результативную отдать. Но этого практически не было. Однако с прямыми обязанностями Крутиков справлялся здорово. Вот только для того, чтобы справиться с должностью главного тренера "Спартака", этого недостаточно. Общаемся ли с ним сейчас? Да. Не друзья, конечно, но, когда видимся – подходим друг к другу, спрашиваем, как дела. Все-таки профессиональное не должно на личное переходить.

Я в 76-м не полный сезон в "Спартаке" пробыл. На сборах, в частности, не был. Получалась не постоянная работа, а этакие командировки. Короче, вроде и был я в штабе – а вроде и не был. Так моим мнением, кроме как о соперниках, никто не поинтересовался. А то, что было со мной дальше, при Бескове, я уже рассказывал.

14 июля 2015 года. Москва. Тушино. "Открытие Арена". Анатолий ИСАЕВ, Никита СИМОНЯН, Георгий ЯРЦЕВ и Алексей ПАРАМОНОВ. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"
14 июля 2015 года. Москва. Тушино. "Открытие Арена". Анатолий ИСАЕВ, Никита СИМОНЯН, Георгий ЯРЦЕВ, Алексей ПАРАМОНОВ и Александр МИРЗОЯН. Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"

***

Однажды, уже в 90-е годы, я пришел в спартаковский клуб, который располагался в Коптельском переулке. Для начала меня не пустили в здание. Там стоял какой-то омоновец, спросил, кто я такой. Ответил: "Олимпийский чемпион Анатолий Исаев" – "К кому идете?" – "В свой дом". Он мне перекрыл дорогу со словами, что если меня никто не приглашал, то и делать мне там нечего. Ребята из клуба, увидев это из окна, выскочили: "Ты кого не пускаешь?"

Год спустя пришел к Николаю Петровичу. Его при Романцеве уже отодвигали. И был там такой Есауленко, вице-президент. Я сел на втором этаже на диван, над которым фотографии спартаковских команд – чемпионов всех лет. И я там тоже есть. А тут Есауленко ко мне подходит и спрашивает: "Вы из садоводческого товарищества?"

Я растерялся: думал, что меня все-таки знают в "Спартаке". Через какое-то время выходит женщина – и задает тот же вопрос. Мне так неудобно стало, и я ушел на первый этаж, к хозяйственникам. Тогда я понял, что "Спартак" для нас, ветеранов, становится чужим. А сейчас – тем более.

Наше поколение уважало спартаковцев, допустим, 30-х годов, знало их. Это же наши люди, которые были чемпионами, прославляли "Спартак"! А сейчас мы никакого отношения к "Спартаку" не имеем. Был когда-то тренерский совет, на котором мнением ветеранов интересовались – но его взяли и уничтожили. Хотя что-то полезное мы, наверное, могли бы рассказать.

Тем не менее Романцеву нужно отдать должное. Контакта у нас не было никакого, но пенсию нам, ветеранам, он сделал по тем временам нормальную – 200 долларов. Мы ему были благодарны, что в такой трудный момент поддержал. Это было, наверное, во второй половине 90-х. А потом еще и президент страны сделал стипендию нам как олимпийским чемпионам. Можно жить, елки-палки!

А вот в 90-е, особенно после инфарктов, было сложно. На мне были две женщины – жена и дочь. Как было крутиться? Откуда деньги доставать – в моем-то состоянии? Сейчас дочь работает в туристической фирме, все нормально. И у меня какие-никакие деньги появились. Вот только годы уже подпирают.

Хорошо, что, когда заболел, не остался один. Ко мне в больницу приходили Симонян, Ивакин, другие ребята. Потом Романцев стал нам оплачивать поликлинику, обследования в больницах. Каждый год ложусь за городом в кардиологическую клинику и прохожу там профилактику. Врач в поликлинике мне попался хороший – Людмила Степановна. Потом, как мне сказали, она в министерство здравоохранения пошла работать, – но подобрала мне нужные лекарства, и я уже 18 лет живу. Хотя тогда – умирал.

И здорово, что турнир "Негаснущие звезды" придумали. А то когда вышел из больницы – не знал, что делать дальше. Ну, вышел, погулял, вернулся домой – а что еще? Я же не то что работать – никакую тяжесть поднять не мог. Врачи разрешили не больше двух кило. И сел я тогда у телевизора, и стал смотреть передачи о правильной еде.

Подбирал себе варианты, шел на базар, покупал продукты, приходил и готовил, жене помогал – чтобы она не ходила по магазинам и на готовку хотя бы иногда силы не тратила. И супы научился делать, и борщи. Плов вот никак не получается...

А в последнее время мне навручали столько орденов, что я обалдел. За золото Олимпиады в Мельбурне дали "За заслуги перед Отечеством" 4-й степени. Произошло это благодаря Симоняну и Парамонову. У них была встреча с Дмитрием Медведевым, у которого есть благотворительный фонд помощи спортсменам. А мы тогда, в 96-м, как раз в "Президент-отеле" отмечали 50-летие победы в Австралии.

Там был небольшой банкетик, на котором все оставшиеся в живых олимпийцы 56-го года были. Я посмотрел на них – просто ужас! Ни одежды, ничего нет у людей. Когда они выходили на сцену – сердце кровью обливалось. Там-то Парамонов подошел к Медведеву и сказал, что Исаев забил золотой гол, а ему даже ордена не дали. Никита Палыч что-то добавил. Дмитрий Анатольевич, который президентом тогда еще не был, ответил: "Разберемся!"

И вдруг в прошлом году мне этот орден вручают! Правда, не сам Медведев, а Виталий Мутко. Сказали, что мне трудно будет дойти до Кремля. Но все равно приятно.

Как отношусь к нынешнему "Спартаку"? Сложный вопрос. В целом – нормально. Удивительно, конечно, что тренировать команду доверили мальчишке. Может, это грубовато сказано, поэтому давай по-другому: человеку, у которого вообще не было опыта работы тренером. Да, ты играл в "Спартаке", в Испании, был хорошим футболистом – ну и что? Это же другая работа!

Но, как говорится, хозяин – барин. Что Федун хочет, то и делает. Нам, ветеранам, по крайней мере, помогает – за одно это спасибо. И ему, и Карпину желаю только удачи. Без нее в спорте ничего не выиграешь, будь ты как угодно хорош. Так вот, удачи тебе, "Спартак"!

Загрузка...
Материалы других СМИ
Загрузка...