19 декабря 2021, 14:30

«Трупов на Эвересте много. Тела превращаются в мумии, усыхают от солнца». Истории о самом известном путешественнике России

Обозреватель

Обозреватель «СЭ» в своей авторской рубрике рассказывает о Федоре Конюхове, которому 12 декабря исполнилось 70 лет.

Голышак вспоминает

Где-то в Заокском районе Тульской области проводит пандемию Федор Конюхов. Тоскует по океанам. По волнам с дом высотой.

Я по волнам не тоскую вовсе — в малолетстве уносило на морском велосипеде куда-то за горизонт, к турецким берегам. Прохлопал отлив — и волны качали так, что стресса страшнее в жизни не было. Если я сам побывал хоть раз в жизни Федором Конюховым — то именно тогда. Хватит.

По волнам, по опасности пучины не скучаю — а по Федору Филипповичу еще как! За прежние встречи не наговорился. Да и Конюхов вроде времени не терял, копил приключения и тяготы. Так что встреча номер три возможна.

Я смотрю, как осаждают репортеры всех каналов его в канун 70-летия — и Конюхов, изнуренный таким напором, отыскивает чудесный выход. Всякого пускает в то имение, которое так и называется: деревня Федора Конюхова. Всякому позволено ходить за Федором Филипповичем по пятам, слушать обрывистые рассказы — но ни на кого Конюхов не тратит время персонально. Вроде так.

А может, мне показалось...

Федор Конюхов. Фото Global Look Press
Федор Конюхов. Фото Global Look Press

Юбилей

70! Это цифра!

Когда-то заслуженный футболист Валентин Бубукин легко и весело объяснил, что такое 70: «Это много цветов — а ты живой».

Не знаю, явился ли кто-то к Конюхову в деревню с цветами. Сомневаюсь. Но что Федору Филипповичу от этой цифры странно и неуютно — готов поручиться. Ну какие 70, о чем вы?!

Мне хочется прямо сейчас, не выбирая между оттепелями и заморозками, отбросить все дела. Ехать в эту деревню немедленно — с индивидуальными поздравлениями. Найти особенные слова. Мне кажется, я в силах.

Раздухарившись, отыскиваю даже сайт этой деревни. Вчитываюсь в строчки — за которыми осязаема хрипотца Конюхова: «Есть места, где я могу уединиться. Это места моей силы. Это мои места».

Я хочу приехать и прояснить — как они, его 70? А выведав все, уезжать с мыслью — стареть не страшно...

Смотрю на визитку сына Федора Филипповича Оскара, через которого вся связь великого путника с миром и людьми. На перечень телефонов. Надеюсь, все они действующие. Набрать? Напроситься?

Беру в руки иконку, которую преподнес мне когда-то Конюхов-старший. Поцеловал краешек — и протянул:

— Она по моему эскизу писана. Николай Угодник! Посмотрите-ка, какой.

Я вгляделся — Николай Угодник, самый добрый из святых, покровитель всех странствующих. На этой иконе необычный — на одной руке парусник, на другой — мыс Горн. Вот это подарок!

Смотрю на визитку, на икону...

Думаю: нет-нет-нет. Пусть схлынет ажиотаж. Пусть отдышится Федор Филиппович от вереницы поздравляющих.

А вот весной и напрошусь на новый разговор.

«Патриот»

Мне интересно — что изменилось за десять лет? Ровно столько не виделись. 60-летний Конюхов в паспортные данные верить отказывался.

Мне казалось, назовет себя сорокалетним. Самый лучший возраст.

А он, помню, всплеснул руками:

— Да мне лет триста!

— Что вы говорите такое.

— А сколько я всего успел? Разве можно все это — к шестидесяти? Только триста!

Рассказал в тот день Конюхов про то, что в метро проходит бесплатно, — да и как иначе, если пенсия чуть больше шести тысяч?

— Но я пенсионер работающий, — усмехался. — В двух институтах на полставки работаю, профессор. В транспортной академии преподаю безопасность судового мореплавания. Если уволюсь — пенсия будет тысяч девять.

Рассказал, что по Москве передвигается исключительно на метро, хоть автомобилем владеет. УАЗ «Патриот».

Я тотчас представил, как разглядел бы в потоке за рулем грязнющего «Патриота» Федора Конюхова — и прямо там отдал бы концы. Скорее всего.

— Я в Москве-то почти не езжу, — угадал ход мыслей Федор Филиппович. — Да меня здесь почти не бывает.

Вот это и интересно — не сменил ли автомобиль? Случилась ли прибавка к пенсии? Начали уходить дороже картины — если прежние покупали за 7-8 тысяч евро?

Научился ли уставать, наконец?

Известность

Покойный Гамула говорил: «Раньше я был молодой и красивый, а теперь только красивый». Набрасывал панаму на мультяшную лысину.

Когда-то и я был молодой и дурной. Читал кучу лишнего — пропуская очевидное. Служил тогда, в начале 1990-х, в газете «Московский Комсомолец».

Как-то раздался в нашем отделе спорта звонок:

— Вот, Федор Конюхов собрался туда-то. Написать бы про это.

— Федор Конюхов? — переспросил я. — А кто это?

— Стыдно, молодой человек, — произнес укоризненно голос.

Ну и короткие гудки.

Какой же я был идиот! Что-то про Конюхова слышал — но пропускал мимо. Да особо про него и не писали. Так, мимоходом.

Что уж говорить, если мы с Сашей Кружковым сделали первое большое интервью в жизни Федора Емельяненко, например. В ту пору, когда уже и Япония, и Штаты сходили от Федора с ума. К нам Федя приехал на тульской электричке, в лыжной шапочке и каком-то зипуне. Отыскали местечко в забегаловке Курского вокзала — и сидели полтора часа. Ни одна душа Емельяненко не узнала.

Вот и Конюхов совершил тысячу подвигов — прежде чем все мы по-настоящему о нем услышали. Распробовали Федора Филипповича. Душечку нашего.

Хоккей

А потом мы встретились — годы, годы спустя. В марте 2012-го.

Колесил я по стране, едва успевая заглядывать домой. Разбирал верх сумки — швырял чистое — и мчался в аэропорт. Плей-офф КХЛ!

Не знаю, во что там играют сейчас. Не вполне в курсе, кто чемпион. Но тогда это было круто. Вся страна знала, как поднимается «Трактор» с приходом Валерия Белоусова. Как лютует.

Под горячую клюшку попал в тот вечер «Ак Барс». Но кто бы знал, что задорно начавшийся день преподнесет главный сюрприз под занавес.

А с утра пошел я, словно старик Плейшнер, в зоосад. Челябинский зоосад — ну не потеха ли? Помню, увидел, как протянули на каком-то копье победителю конкурса «Мистер Zoo» — 2012 тигру Самуру подарки — тряпичную куклу и говяжью ногу.

С говяжьей ногой разговор был короткий. Куклу чемпион превратил в игрушку сексуального характера. Воскресные отцы натянули детишкам шарфики до бровей.

Приключения мои только начинались. Получаса не прошло — покрытая изморозью челябинская макака метнула в меня яблоком. Сетчатый забор способствовал широте разброса — обдало с головы до ног.

Это я легко отделался — точно так же в 1956 году отправился в зоопарк Мельбурна Андрей Петрович Старостин. В белом костюме.

Не оценил злой огонек в глазах бабуина — а тот метнул... не яблоком, нет. Зачерпнул на всю пригоршню дерьма из-под собственного зада. Забор в Мельбурне тоже был сетчатый.

Ту Олимпиаду Старостин до конца дней вспоминал, досадливо крякая.

...Я возвращался через талые сугробы в гостиницу — где и обнаружил в окошке дырку от дробины. Вот как в этом Челябинске обходятся с корреспондентами?! Весь Конан-Дойль всплыл в моей голове разом: чердак напротив, Рейхенбахский водопад, второй по опасности человек Лондона полковник Моран с духовым ружьем...

Мне б пристроить у окна воскового Голышака в ожидании развязки — да не хватило времени. Ждал хоккей.

— А не хочешь ли смотреть игру с Конюховым вместе? Ты да он? — предложили мне.

— С кем?! — переспросил я.

Хоть на сей раз мгновенно понял, о ком речь. Но Челябинск, хоккей — и Конюхов? Откуда, зачем?

— Да Конюхов же, — подтвердили мне. — Федор Конюхов.

Ну ладно.

Федор Конюхов.
Федор Конюхов.

«Довайте»

Видимо, зазывали на Конюхова, словно на яблочный пирог, не меня одного — крошечная ложа для самых почетных забита была женами, младенцами и дядьями хоккеистов.

Казалось, и хоккеисты бросили бы все свои ледовые забавы, будь их воля. Ринулись бы к нам. Расталкивая друг друга клюшками и локтями.

Федор Филиппович, человек из легенд, затисканный многоголосой толпой, косился на вазу с пирогами.

От него, бедного, не отлипали, не давали отведать:

— Ах, расскажите... А вот вы... Давайте же сфотографируемся...

— Довайте, — отвечал Конюхов странным голосом. По-бурлацки нажимая на «о».

Его и в майку «Трактора» успели вырядить. Федор Филиппович не противился.

Океан

— Федор, давайте поговорим? — приблизился я.

— Потом, потом, — ласковым шепотом отозвался Конюхов. Не знаю, за кого принял, — но отодвинулся.

Стоило отвернуться — мой герой исчез. Затерялся в почетной ложе среди родни Даниса Зарипова. А может, уплыл в прекрасные дали. Вот и думай, был ли он. Чеширский кот оставлял за собой улыбку — Федор Филиппович оставил разве легкое покачивание штор.

Но тут вдруг Конюхов появился снова. Приобнял меня ласково, сообщил о сокровенном:

— Сейчас буду штурмовать Эверест, а потом — снова в Тихий океан. Я пять дней не спал, все тренировался. Надо вот зубы лечить.

Голова моя дернулась, как у картонного рыцаря, от информационного камнепада. Эверест? Пять дней не спал? Тихий океан?! Ну и дела...

Фотосессия

Какая-то из хоккейных жен подкрадывалась с тыла. Другая с бокалом танком шла напрямую. Стоило приступать к расспросам срочно. Пока безотказного Конюхова не утащили на новую фотосессию.

— Вам когда было в последний раз страшно?

— О-ох! — обрадовался Конюхов. — Да мне всегда страшно! Только Николай Чудотворец и спасает. Он в первую очередь. За «Трактор» вот болею. Ему тоже Николай поможет.

Кто-то повис у Федора Филипповича на рукаве — хоккейная майка способствовала таким фокусам.

— Фотографироваться, фотографироваться, фотографироваться!

— Давайте в Москве встретимся да поговорим нормально, — шепнул чуть обескураженно Конюхов. — Вы же оттуда? Здесь нам все равно не дадут...

Премия

Так и появился «Разговор по пятницам» с Федором Конюховым. Возможно, один из лучших за все годы. Леонид Слуцкий как-то обронил:

— Все ваши «разговоры» читаю — но этот был особенный! Мы с ЦСКА куда-то улетали, ехали в аэропорт. Так я на весь салон отрывки зачитывал. Ребята слушали. Про Эверест — это мощно!

Ч-черт, как приятно. За тот разговор дали нам какую-то премию — пригласили (за казенный счет) в Болдино, расселили рядышком с пушкинской усадьбой. Познакомились с Познером, Светланой Сорокиной, Флярковским, Дмитрием Быковым... Эх, было же время...

Так что Федору Филипповичу лично я глубоко признателен. В жизни не забуду.

Часовня

Вы же знаете, где в Москве Дом музыки? Вот Павелецкий вокзал, от него два шага. А на другой стороне Третьего транспортного затерялась средь многоэтажек часовенка. Но стоит подойти чуть ближе — Господи! Это что ж за красота?

Вокруг бронзовые адмиралы. Кажется, даже какие-то флибустьеры. С натертыми на счастье носами. Вот так зазеваешься — и забудешь, зачем пришел.

А ждал нас внутри Федор Филиппович в рясе. Оборудован шалман рядом с часовенкой словно корабль. Внутри — картины, книги, иконы, штурвал... Вот это музей так музей. А вдобавок сам Конюхов стоит рядом и наблюдает за эффектом! Все-таки не ошиблись мы с профессией.

— Эту часовенку рядом с мастерской я построил в память о моих погибших друзьях — моряках, альпинистах, путешественниках, — обвел пальцем вокруг. — Перечислены 32 фамилии. Я всегда молюсь за них. За тех, кто отправляется в новые экспедиции. Все в руках Бога. Сколько раз гибли люди на моих глазах — вы не представляете! К примеру, стоим вдвоем, между нами меньше метра. Вдруг с обрыва летит камень, который оба не видим. Он попадает в товарища — и тот умирает. А у меня ни царапины.

Рассказам под сушечки и чаек не было конца. Но прежде расположил, занес в список друзей теми самыми иконками:

— Точно такая же в космос отправилась. Вы печенье берите. С изюмом. Колбаска вот лежить.

Федор Филиппович смягчал всякое слово, какое только в силах был смягчить. А взгляд-то, взгляд — лукавый, озорной!

Вскакивал вдруг, вспомнив:

— А вот я вам не показал!

Могучий крест, качнувшись с шеи, едва не продырявил яхтенный чертеж.

— Федор, аккуратнее! — выкрикнул не утративший бдительности сын Оскар.

Так и звал папеньку — «Федор». Все в этой часовне на свой манер. Но нам нравилось.

Андреевский флаг чуть покачивался под дуновением из... нет, не форточки. Как правильно — иллюминатор?

Мы будто очутились на страничках древней книжки Федора Филипповича — в которой каждый год был размечен по-особенному: «1953 год — первый раз услышал запах сена. 1963-й — первый раз был исключен из школы. 1972-й — первый раз ел зеленую змею...»

Прочитали мы про Конюхова все, что можно было прочитать, — среди цитат выделялась такая вот. От легендарного яхтсмена Виктора Языкова: «Конюхов — личность уникальная, небеса ему прощали отсутствие профессионализма. Это можно объяснить только одним: Федор Конюхов блаженный. Не надо его копировать».

Уходили мы часа через два с единственным желанием — копировать, копировать! Раскрашивать каждый день!

Бронзовые флибустьеры в сумерках, казалось, подмигивают, перешептываются в спину: «Мы же говорили?»

Судьбы

Мы встречали разных людей, игравших с жизнью и смертью. Доверяющих свои судьбы волнам и небесам.

Кто-то — как видный яхтсмен Завадников — ощутимо раздражался от наших пробелов в терминологии. Стоило Кружкову изобразить на лице недоумение от слова «бушприт» — и яхтсмен разгневался. Разговаривал с той секунды брезгливо. Быть может, так нам и надо.

Великий из великих Валерий Розов смотрелся уставшим — от этого города, пыли на подоконнике, всех нас. А главное — от скуки. Разве что не зевал от расспросов.

То ли дело в небесах — выискивая воздушные потоки меж скал. Это да!

Не знаю, как сложилась судьба яхтсмена. Мне все равно. А вот за Розова переживали, пропитавшись духом Великого Риска. А день, когда непальская скала Ама-Даблам подарила ему вечный покой, стал для нас черным.

Конюхов не раздражался и не зевал. Совсем напротив — радовался нам как родным. Интересовался судьбой. На всякий расспрос припоминал историю. Подперев щеку крепким, не стариковским кулаком, щурил прозрачные глаза.

Вспомнилось вдруг, как убеждал нас вратарь Овчинников: «Люди с прозрачными глазами не врут. Смотрите — у меня прозрачные!»

Ни на секунду мы не усомнились — не выдумывает ли Федор Филиппович. Не фантазирует ли. Откуда такие истории?

Верили всему. Ах, какие это были истории.

Федор Конюхов.
Федор Конюхов.

Еда

Мы искали глазами весло. То самое, про которое шутил народ — с ним разговаривает Федор Филиппович, пересекая меридианы и океаны. Не найдя, справились:

— Где ж весло-то?

— А зачем здесь весло? — озадачился Конюхов.

— Думали, вы после ста дней одиночества с веслом начинаете разговаривать...

— Никогда со мной такого не было! — усмехнулся наш герой. — Я с детства верующий, всегда чувствовал Божье присутствие. Что ж мне с веслом говорить? Это вопрос настроя. Если б меня забросили в океан неизвестно на сколько — крыша и впрямь могла поехать. Вот сооружали мне первую весельную лодку — я готовился к ста дням в океане. Хоть было предчувствие, что управлюсь дней за семьдесят. А пробыл 46. С яхтой точно так же. Я же знаю — земной шар крутится, в нем 27 тысяч миль. За 200 дней закрою круг и вернусь к людям. Все!

— Читали-читали ваши дневники, — рады были мы поймать на противоречиях такого персонажа. — Так писали — «временами подкрадывалось безумие».

— Хм, — Федор Филиппович посмотрел на нас сладко-сладко. — Бывало!

— Ну как же так?

— Бывало, бывало... Надо бороться, уходить от безумия-то... Дневники — вещь откровенная, потому и написал!

Обескураживающая простота расположила нас так, что уточнили вдруг, нежданно для самих себя:

— Водочку-то пьете?

— Не-е... Она горькая!

— Это правда, — вздохнули мы с Кружковым.

— Мне бы что-то сладенькое — шампанское, вино. В экспедиции обычно беру коньяк, разведенный со спиртом. Добавляю мед — чтоб слаще было. Вот в Катманду собираюсь — а там опасненько.

— Полагаете? — усмехнулись мы.

— Да-а! — не уловил подвоха Конюхов. — Куплю бутылку коньяка и виски. Антисанитария. Любую еду запивать надо. Вообще-то я закаленный, неприхотливый. Когда в 1989-м шли к Северному полюсу и закончились продукты, снег кушал! Убеждал себя — есть в нем какие-то питательные вещества. Тут все от настроя зависит! По молодости я и морскую воду пил...

— Тьфу, какая гадость.

— Так полезная! Витаминов много!

— На Эвересте рюмочку накатить — это особенная радость. Надо думать.

— Э-э-э, нет! Там уже никто не пьет. Даже воду с трудом в себя вливаешь. А она противная-препротивная, тебя сразу выворачивает. Про еду на такой высоте и говорить нечего. Кислорода не хватает — и организм отказывается принимать пищу. Та просто не усваивается — камнем лежит. Поэтому, когда идешь на последний штурм, возьмешь конфетку про запас. Все.

Эверест

Планы на Эверест оказались не просто словами — отец Федор день и ночь думал про самую крутую гору мира. Не видя в прожитых годах помехи замыслам.

— Много людей вашего возраста туда забирались?

— Человека три, — равнодушно ответил Конюхов. — Я-то впервые на Эвересте оказался в 1992 году. Поднимался со стороны Непала, Гималаев. Теперь пойду со стороны Тибета. Меня вот спрашивают: «Зачем тебе это надо? Какие задачи?» А я просто люблю Эверест! Соскучился по нему. Двадцать лет назад был спортсменом, а сейчас все иначе. Нравится — иду. Такой возраст, что подчиняюсь лишь Господу Богу. Телевизор у меня не выключается — смотрю день и ночь документальные фильмы про Эверест. Вот, глядите...

Конюхов схватил пульт, щелкнул. На экране плыли туманы над снежными вершинами.

— Это фильм про команду новозеландского гида Рассела Брайса! — с мальчишечьим восторгом вводил в курс Федор Филиппович. — Он мой ровесник, 11 восхождений на Эверест. Discovery снял прекрасный фильм. Просто прекрасный.

Жуть

Нам хотелось чего-нибудь не такого пасторального. Нам бы крови, жути, сомалийских пиратов. Не зря же старенький тренер Юрзинов, расчувствовавшись, назвал нас с Кружковым Pussy Riot от журналистики. Надо оправдывать.

«Жути так жути», — легко сменил вектор великий путешественник.

— Трупов на Эвересте много. Только они не разлагаются, кислорода не хватает. Тела превращаются в мумии, усыхают от солнца. Лежат почерневшие. На Эвересте тепла нет, летом минус 20, зимой — минус 40. Никаких мух.

— Что ж тела не снимают?

— Это так сложно — вы не представляете! Необходима специальная экспедиция, колоссальные деньги. Человек сам еле поднимается — а еще кого-то тащить на себе?

— Вы опытный. Сразу понимаете, из-за чего этот альпинист погиб?

— На Эвересте гибнут из-за сердца. Дыхалка, отек легких. Срывается мало кто. Такой маршрут, что идут профессионалы. В какой-то момент начинается то, что альпинисты называют зоной смерти. Это на высоте 8000-8500 метров. Никто не знает, как поведет себя там организм. Пойдешь раньше времени, не акклиматизировавшись, — плохо. Пересидишь — тоже плохо. Больше двух суток находиться не стоит. Единицы выдерживают около четырех... Что вас еще интересовало? Сомалийские пираты?

Мы коротко кивнули. Не веря счастью — неужели и через такое испытание Федор Филиппович прошел? Познал зиндан?

— Сталкивался, сталкивался... — ласковым колокольчиком переливался смешок Конюхова в святых стенах. — Первый раз — когда с Сейшельских островов перегоняли яхту Вадима Цыганова, мужа и продюсера певицы Виктории. Сопровождал нас военный корабль, да еще на борту было три морских пехотинца с оружием. Но пираты, которые весь Индийский океан держат в страхе, попытались взять яхту на абордаж. Военный корабль не может идти рядом с нами. Двигатель греется. У нас-то скорость пять-шесть узлов, у него — в два раза больше. Поэтому он обгонит миль на десять, поворачивает, возвращается — так кругами и ходит. Причем до Омана нам никак не могли перекинуть на борт пехотинцев — были сплошные штормы.

Пересадили лишь, когда зашли в порт на ремонт. У них автоматы, ручной пулемет и «Мухи» — гранатометы. Вдруг в два часа ночи командир корабля по рации сообщает: «Федор, видишь пять точек на локаторе? К вам приближаются». А у меня локатор маленький. Присмотрелись — действительно. По одну сторону с ревом несутся три катера, по другую — два. А корабль, как назло, далеко-о-о... Но оттуда начали стрелять трассирующими пулями — чтоб привлечь внимание пиратов.

— Ваши-то гвардейцы мух считали?

— Тоже палили из пулемета и гранатомета! Но закон запрещает им сразу стрелять в людей. Даже в пиратов. Сначала предупредительные выстрелы. Вот и долбили поверх голов. Зато с такой яростью, что за пару минут палубу завалило гильзами. Пираты подумали-подумали — все поняли. Развернулись и ушли. Второй раз видел их в Эфиопии, которая граничит с Сомали. Мы шли по пустыне на верблюдах в сопровождении шестнадцати вооруженных человек. Среди них двое — из охраны эфиопского президента. Мужички там простые, если что — тут же кроют на поражение. Никаких предупредительных выстрелов. Поэтому пираты соваться к нам быстро раздумали.

Клещ

Этот человек пережил тысячу опасностей — не только от скользящих мимо каменюк и пиратских катеров. В Монголии укусил боррелиозный клещ — и месяц Федор Филиппович был на грани. Но выкарабкался. Всем нам, его почитателям, на радость.

Наверняка снова собирается в путь — пополнять коллекцию восходов и закатов. Уже узнав, какие они в пустынях и полярных льдах.

— Самые красивые — в Антарктиде, — произносит Конюхов совсем тихо, мечтательно. — На Эвересте тоже хорошие...

Ты задаешь этому человеку десять вопросов — и рождается тысяча новых.

Поэтому — до весны. До встречи в той самой деревне Заокского района.

Я напрашиваюсь!

Другие материалы рубрики «Голышак вспоминает»
«В день гибели Виталика видела плохой сон». Роковой обрыв героя грузинского футбола Дараселии //
На этом легендарном московском стадионе били «Манчестер», «Севилью» и «Монако». Сейчас его крушат экскаваторы //
Русский Винни Джонс. Уникальный защитник «Локомотива» и «Спартака» — таких сейчас уже не делают //
«Играли так, что «Динамо» умоляло нас на ничью. В Киеве!» Не стало автора главной сенсации советского футбола

Реклама
Прогнозы на спорт
Канал Спорт-Экспресс на YouTube
Новости