Юрий Тюкалов. 48 мозолей

Юрий ТЮКАЛОВ. Фото Александр КРУЖКОВ, "СЭ" 1952 год. Москва. Юрий ТЮКАЛОВ готовится к Олимпиаде в Хельсинки. Фото Анатолий БОЧИНИН Юрий ТЮКАЛОВ. Фото Александр КРУЖКОВ, "СЭ"
Юрий ТЮКАЛОВ. Фото Александр КРУЖКОВ, "СЭ"

РАЗГОВОР ПО ПЯТНИЦАМ

Юрий ГОЛЫШАК, Александр КРУЖКОВ

Он двукратный олимпийский чемпион по академической гребле. Первое золото взял в 1952-м. В Хельсинки, на первой же Олимпиаде для Советского Союза. Вы вдумайтесь: в 1952-м году…

Годы спустя гребец Юрий Тюкалов найдет себя в новой профессии – и станет одним из самых известных скульпторов страны.

***

Юрий Сергеевич отказывается фотографироваться – стесняясь одежд действующего скульптора.

– Давайте я вам альбом подарю, и не будете меня снимать, – хитрит Тюкалов.

Но мы еще хитрее. Забираем альбом – и гнем свое:

– А давайте с Петром Алексеевичем…

Тюкалов сдается. Выдыхает:

– Раз с Петром Алексеевичем – давайте. Можно!

Встает рядом с бюстом. Вылепленным собственными руками.

Царь Петр – его любимец. В этой мастерской повсюду. Вот парадный, вот пригорюнившийся, вот посмертная маска – копия работы какого-то голландца.

Бюст на могиле самого государя в Петропавловской крепости лепил Тюкалов. Нам же указывает на другой:

– Вот такого Петра Алексеевича год назад установили в резиденции Путина, на Валдае. У меня второй экземпляр.

– К резиденции не подберешься, – замечаем мы. – Не посмотришь на вашего Петра.

– Так здесь смотрите, – удивляется Тюкалов. – Между прочим, мы с Путиным встречались. Есть фотография. Меня сделали почетным гражданином Петербурга, ему представляли. Говорят: "Это наш олимпийский чемпион". Я добавляю: "Не просто чемпион – первый, 1952 года!" Путин обрадовался: "А я родился в 1952-м!" Не стал огорчать – когда он на свет появился, я уже три месяца был олимпийским чемпионом.

– Чемпионов Хельсинки-1952 почти не осталось. Встретили в вашем Питере Галину Зыбину – та как новенькая. Вас нахваливала: "Тюкалов молодец, но танцевать уже не может. А я танцую!"

– Она-то танцует, а у меня сначала инфаркт был, потом инсульт! Двигательные функции нарушены!

– Вот бы не подумали.

– Вы серьезно? Шевелюсь с трудом. Вот эта нога не ходит, рука не работает. Всё на силе воли. Потому что сидеть дома, смотреть Баскова и Пугачеву… Лучше умереть!

Между прочим, певцы-то наши – на Дне России выступают, а у каждого дети и внуки родились в Америке. Автоматически стали гражданами США. Вот "патриоты" какие у нас! Сволочи они все!

– Ваша сегодняшняя жизнь – это ведь не только мысли о Пугачевой с Басковым?

– Жизнь у меня однообразная. Я привязан к мастерской – мыслями, идеями, желаниями. Так обретаю здоровье! Двигаюсь! Вроде бы и для общества не потерян, и для семьи. Мне было хорошо, пока не пришел к власти Ельцин. Я трудился в художественном фонде, интересные заказы. То музей городской скульптуры что-то предложит, то музей истории Ленинграда. В Москве много моих работ. Был востребован!

– А сейчас?

– Сейчас это никому не нужно! Недавно приехал ко мне богатый человек, любитель красоты. Предложил голую бабу вылепить. Ему на дачу надо, для фонтана.

– Взялись?

– Даже разговаривать с ним не стал! Я таких людей не признаю – а этой плесени столько повылезало!

– От метро до мастерской довольно далеко. Ходите пешком?

– До последнего года – исключительно пешком. Полезно, восстанавливал двигательные функции. А теперь уже не хватает сил – пристроюсь на скамеечку у станции Московская, жду трамвая. Дышу воздухом. Но до того, чтоб сидеть в садике с пенсионерами и обсуждать, как прежде было, еще не пал.

– Похвально. "Жигули" ваши несколько лет гнили под окном. Сгнили окончательно?

– Да я позавчера эту машину завел!

– Господи. Зачем?

– Потому что мне много лет – 86. Скоро поеду в санаторий "Белые ночи". Сам за рулем.

– Вы нас поражаете все сильнее.

– После инсульта пятнадцать лет назад парализован был, на костылях ходил. Часть лица ничего не чувствовала, хоть глаз режь. До сих пор не чувствует, полное онемение. Вторая сторона как-то компенсирует. К счастью, глазное дно не повреждено. Мутновато, но вижу. Люди в моем возрасте прут к врачам – глаукомы лечат, хрусталики вставляют. А я пользуюсь тем, что Боженька дал.

– Ну и здоровье у вас.

– Все потому, что родители вели правильный образ жизни. А до войны каждое лето отправляли меня в деревню Маслово под Ленинградом. Мама, молодая и красивая женщина, по пять месяцев сидела со мной среди неграмотных ингермандландцев.

– Это кто такие?

– Финны. Жил я на картошке, на крестьянском молоке. Воспитывался среди трудолюбивых людей. Это и позволило блокаду пережить.

– После инсульта жена выхаживала?

– Памятник ей нужно ставить. Настоящая жена! Целиком себя посвятила мне – с одной стороны опирался на костыль, другой рукой на нее. Каждый день выводила на улицу. Вместо того, чтоб ходить в театр.

– Страшно вам было? Вдруг не восстановитесь.

– Почему-то не сомневался, что все закончится хорошо. Хотя включаешь телевизор – сегодня артиста показывают, назавтра у него инсульт, через день в ящик укладывают. Но я оставался оптимистом. У нас семья религиозная – верил, Боженька спасет.

– Крестили вас тайком?

– Открыто! На 5-й Рождественской был храм Рождества Христова. Почему и назвали десять окрестных улиц Рождественскими. Папа с мамой работали, я на попечении у бабушки. Как религиозный праздник – ей хотелось в церковь. Но со мной-то надо гулять, а не по церквям бродить. Я негодяем оказался. Бабушка говорила: "Я тебе нещичку, а ты со мной отстоишь службу…" "Нещичка" – древнее слово, означает пирожное. Вот мы ходили с ней по церкви, рассказывала про иконы, настенную живопись: "Боженька у тебя за левым плечом, охраняет!"

– Церковь та уцелела?

– Мерзавец Хрущев уничтожил. Теперь на этом месте концертный зал "Октябрьский". Я к открытию делал 9-метровый портрет Ленина, во всю стену! Вот ведь жизнь как поворачивается, а?

– И не говорите. Внуки, правнуки помогают вам?

– Внук помогает. Он по линии супруги. А мой сын умер, несчастный случай. Нырнул в Ладогу – видимо, сердце прихватило. 60 ему было. Я уже не жил в той семье, женился на Софии Георгиевне.

– Встретили ее, когда было за пятьдесят?

– Да. 31 год вместе. Работала экономистом в художественном фонде. Нас все вокруг подталкивали друг к другу, как в повести Гоголя. Каждому казалось, мы должны пожениться.

– Были уже разведены?

– Да, поселился в мастерской. Спал вот на этом диване. Жене оставил все, кроме машины. Была у меня старенькая "Волга". Положил в нее кубки, медали.

– Почему разошлись?

– Начались размолвки. В этот момент теща сказала: "Пока ты ездил за своими медалями, потерял жену!" Загуляла.

– С Софией Георгиевной разница в возрасте большая?

– Я на семнадцать лет старше. Первый ее муж пел у Александра Броневицкого в ансамбле "Дружба", где солисткой была Эдита Пьеха. Отца Софии крестил Федор Шаляпин. Георгий Леонардович – потрясающий человек. Дивизионом "Катюши" командовал, до Берлина дошел. За шесть дней до окончания войны чуть не погиб. Пуля попала в правое ухо и вылетела из левого, оторвав мочку. В миллиметре от основания головного мозга! Две недели в коме! Зато прожил до 96 лет.

– Какой день из собственной юности вспоминали в последний раз?

– Наткнулся на фотографию: сидим с папой на берегу Невы в деревне, ловим рыбу. У нас до революции в Островках была огромная дача. В 1917-м отобрали, устроили в ней сельскую школу. А отца все равно тянуло в те места – снимали дачу у финнов.

– Ингерманландцев, мы помним.

– Прежде-то их называли "чухна". Пушкин писал: "Приют убогого чухонца…" Когда началась война, в Сибирь сослали. Но все равно считаются блокадниками – пару месяцев в Ленинграде успели провести. Хотя в три горла ели – но такие же блокадники, как мы. С такими же льготами.

– Какие сегодня льготы у блокадников?

– Я и не помню. Совсем небольшая прибавка к пенсии. Меня после инсульта спасали в санатории "Северная Ривьера", где специализируются на этих делах. Потом санаторий выкупили, превратили в увеселительное заведение. Врачи разбежались. Теперь езжу под Сестрорецк, в "Белые Ночи". Ежегодно мне Смольный оплачивал две трети путевки. Сейчас, как обычно, отнес губернатору заявление, тот подписал. Вдруг звонок от начальника собеса – с деньгами, мол, трудно. Надо городу еще четыре миллиарда искать на строительство футбольного стадиона. Воруют там – и не хватает. Стадион уже золотой!

– Отказали в путевке?!

– Да. Сам буду покупать за наличные. Вот вам и почетный гражданин.

Юрий ТЮКАЛОВ. Фото Александр КРУЖКОВ, "СЭ"
Юрий ТЮКАЛОВ. Фото Александр КРУЖКОВ, "СЭ"

***

– Вы же в блокаду пережили тяжелейшую дистрофию?

– Что это дистрофия – я не ощутил. Просто худел, худел, худел. А жизненные функции нарушены не были.

– Сколько килограммов в вас тогда было?

– Понятия не имею. Там не до взвешивания. Представьте: 41 градус мороза, все окна выбиты. Вместо них фанерка. Темно, дров нет. Папа ушел на фронт, купить не успел. Какие-то полешки валялись, я их распиливал на маленькие колобашки. У нас стоял таганок такой на трех ножках, кипятили чай на нем, варили скудную еду. Вставляли в большую печь, думали, прогреет и ее.

– Прогревал?

– Мало – печь-то делали до революции, кирпичи толстенные. Становилась едва тепленькой, мы прислонялись к ней спиной. Так и стояли, пока не остынет. Спать ложился – надевал на себя все, что мог, а сверху одеяло.

– Мылись как?

– Раз за всю блокаду выдали талон – дядя Вася взял с собой в баню. Начинаем мыться, гаснет свет в женском отделении. Крик: "Всем отвернуться!" – мимо идут голые женщины.

– Вы не подглядывали?

– А как мне подглядывать – если дядя Вася лицом сунул в шайку с водой? Женщины прошли, намылил голову – тут воздушная тревога. Отключили воду, свет. И всё, размазал мыло полотенцем, домой пошел. Маму расстраивать не стал – сказал, что помылся.

– Так за блокаду и не мылись ни разу?

– Нет.

– Три года!

– Настоящая блокада для меня длилась год. Зима 1941-1942-го – самое ужасное время. Весной уже полегче. Сами себя подкармливали – все парки и сады Ленинграда превратили в огороды. Вокруг Медного всадника – грядки с капустой!

– Ничего себе.

– Немцы стояли не так плотно к городу, возникали какие-то промежутки. Некоторые поля были почти на передовых позициях! Вот тут немцы – а здесь мы, мальчишки, морковку дергаем.

– Обстреливали вас?

– Бывало – из-за наших же! От Лахты до Лисьего Носа железнодорожная ветка. Как раз там, где мы ковырялись. Подогнали платформу с орудиями, снятыми с кораблей. Превратили платформу в бронепоезд. Лупили по немцам – те почему-то не отвечали. Потом наши отъехали, оставив груду красивых латунных гильз. Немцы словно проснулись – долго палили по тому месту, где платформа была.

– Капусту от Медного всадника воровали?

– У меня был случай. Шли мимо, приятель толкнул в эти грядки. Капуста только начала созревать, в середке совсем маленький корчежок. Я схватил – и за пазуху.

– Съели?

– Мы, дети, работали – а жили в общаге. Мальчишки с девчонками – все в одной комнате. У меня крайняя кровать, рядом койка нашей воспитательницы Изы Ефимовны, англичанки. Днем куда кочан девать? Подушки ватные были – скатал вату в одном конце, а в другой засунул капусту. Ночью, думаю, съем.

– Удалось?

– Легли – а капуста, паразитка, хрустит! Сейчас понимаю – наверное, Иза Ефимовна все слышала. Хрустел я громко. За ночь управился. Не спал вообще.

– Еще чем питались?

– Залезал под Лахтой на деревенское кладбище – собирал грибы. Засолил баночку. Грибы на кладбище отлично растут.

– Вы говорите – работали. Кем?

– Водовозом. В 6 утра отправлялся на конюшню, запрягал лошадь по кличке Игрушечный.

– Сами?

– Запрягал своими руками – единственное, оголовье нужно было затягивать сыромятным ремнем. Вот тогда конюх помогал. Бочка у меня была на 300 литров, всё как в фильме "Волга-Волга" – въезжал в Неву, разворачивался и доставал черпак на палке.

– Тяжело.

– Фекалии возить, чтоб удобрять помидоры, – еще тяжелее! Мне и такую бочку ставили. Запах кошмарный!

– Надо думать.

– Дерьмо черпал – и вез через город. А однажды случилось приятное – за Володарским мостом молокозавод. Велели оттуда привезти десять полных бидонов. Тетки на заводе так напоили молоком, что из меня лилось!

– Пожалели мальчишку?

– Чтоб по дороге из бидонов не отхлебывал! До сих пор помню, как еду по булыжной мостовой, Игрушечный перебирает ногами, берег Невы – и грохот от бидонов. Будто колокола!

– Дотянул Игрушечный до конца блокады?

– В 1943-м школа открылась, с работой я закончил. Не знаю.

– Та же Зыбина рассказывала – не было в ее жизни ничего вкуснее блокадного хлеба.

– Мне тоже так кажется! Это сейчас батон маленький – а в блокаду пекли здоровенный хлебный кирпич. Ноздрястый такой! Черт-те что в нем намешано!

– Например?

– Стружки, опилки. Но были мы настолько голодные, что казался вкуснейшим. 125 граммов сырого хлеба – крохотный кусочек. Нюра, соседка, работала на шестом хлебозаводе. Это подспорье наше было!

– Таскала буханки со службы?

– Нам полагались деньги за папу, офицера. Скопится за месяц – покупаем у нее килограмм хлеба. Она питалась на заводе, потом еще на карточку получает и нам продает.

– Попасть на хлебозавод – мечта?

– Один раз попал – дирекция решила детишек подкормить. Устроили концерт, меня Нюра провела как собственного ребенка. С нетерпением ерзал на кресле в зале, думал – скорей бы закончилось представление. Понятно же, будут подарки!

– Чем угощали?

– В антракте дирекция этично разошлась, а женщины нас схватили, повели в раздевалку. У каждой шкафчик. Открывают – я чуть сознание не потерял! Вот такой кирпич, белая булка! И эмалированная кружка воды.

– Что-то до дома донесли?

– Нельзя было ни грамма утащить за проходную – все надо есть сразу и самому.

– Хоть один счастливый день в блокаду у вас был?

– В 1941-м – Новый год. У двоюродного брата Гешки папа служил в охране какого-то объекта, им выдали паек к празднику – а там баночка шпрот. Я отрезал кусочек хлеба, положил на него две рыбки. Вот это запомнил на всю жизнь! Настоящее счастье!

– Самая длинная очередь, которую отстояли в блокаду?

– Помню самую противную. Мама послала в булочную выкупать хлеб по карточкам. Сначала выдавали 125 граммов, потом 250 – четыре длинненьких кусочка. Мне взвесили, протягиваю руку – вдруг карауливший поблизости парень выхватывает, тут же засовывает в рот. Таких называли "хапушники". А народ кругом обозленный – кто ногами его бьет, кто руками. Но хлеб-то съел, не вернешь. С тех пор в булочную ходила мама.

– Карточки вы не теряли?

– Никогда. Это была бы трагедия. Разные люди были, не все голодали! Жуликов хватало, провокаторов!

– Что делали?

– Налет фашистских бомбардировщиков – внезапно из города вылетает зеленая ракета. Указывает на заводы, объекты наши. Свои же пускают!

Или случай – отец у меня кавалерист, перевели его на Волховский фронт. Кругом болота. Оказался в офицерском батальоне. Служим с ним молодой человек, написал жене, которая оставалась в Ленинграде. Та пришла в нашу квартиру, забрала у мамы шубу, бархатное платье, порылась, как у себя дома. Взамен сунула полтора килограмма хлеба и банку повидла. А сегодня эти люди тоже с медалью "За оборону Ленинграда"!

– Страшно слушать.

– У нас целый месяц в соседней комнате лежали четыре покойника. Сначала скончался дядя Ваня. Перенесли на стол, закутали в простыню. Собирались похоронить, но из-за мороза машина, развозившая трупы, не приехала. День спустя не проснулась тетя Шура. Ее уже некому было закутывать, так и осталась в постели. Вскоре умер мой двоюродный брат Андрей. После аспирантуры Горного института его прочили в большие ученые. На фронт не взяли – работал на заводе "Большевик". Туда приходили подбитые танки, их ремонтировали и отправляли обратно. Андрюшка вернулся со смены, лег и уснул. Вечным сном.

– От чего?

– Голод сломал! К нам переехала тетя Зина, в ее дом попала бомба. На третий день не вышла из комнаты. Мы заглянули – она мертвая. Все эти трупы лежат рядом, в нашей квартире. Мама заявила в ЖАКТ, жилконтору, – а их не вывозят. Тянули до начала следующего месяца. Знаете, почему?

– Почему?

– Потому что жактовские сотрудники получили на них карточки. Сто процентов! Забирали трупы бойцы ПВО. Ночью дежурили на крышах, днем развозили покойников. Видим – как бараньи туши, вертикально, в грузовую машину кидают нашу родню. В каждом районе был склад трупов. Потом нам рассказали – отвезли на Охтинское кладбище, там сваливали, не разбирая, в братскую могилу.

– Представляем запах в вашей квартире.

– Никакого запаха в минус 40 градусов! Морозилка!

– Можно привыкнуть к трупам под боком?

– К чему угодно привыкаешь. Идешь по улице – сидит человек. Смотрит на тебя какими-то глазами… Стеклянными, что ли? Возвращаешься – он уже мертвый. Кто-то ногой его подтолкнет – валится набок.

– Людоедство было в блокадном Ленинграде?

– В первую зиму мама меня на улицу не выпускала – я худющий, ребра наружу. Но щеки у меня всю жизнь вот такие, пухленькие!

– Боялась – съедят?

– Говорила – "на котлеты пустят". Думаю, могли. Случаи были.

***

– Как правильно тушить фосфорную бомбу?

– Это я хорошо помню! Мы, мальчишки, их и гасили. Чаще бросали обычные зажигалки, так с ними просто. У подъезда стояли щипцы, хватаешь за стабилизатор – и в бочку с водой. Шипит и тонет. Это бомба стандартной формы. Раз вижу – какая-то странная, пузатенькая. Разбираться некогда, беру – и в воду. А она как выпрыгнет! Крутится, дымит!

– Это и была фосфорная?

– Да. Подбежал взрослый, показал: ее сразу надо песком присыпать.

– Такие бомбы легко поджигали здание? Если проворонить?

– Сгорело же полгорода. В Эрмитаж попало 28 снарядов. Но в этом сами виноваты – неподалеку находился крейсер "Киров" с артиллеристской установкой, стрелял по немцам. Те отвечали – и что-то долетало в Эрмитаж. В Исаакий бомба ухнула.

– Медного Петра не задевало?

– Он был досками обшит, а по бокам обложен мешками с песком.

– Театры в блокаду не закрывались. Заглядывали?

– Ходил в начале 1943-го. В бомбоубежище познакомился с Сашей Кетовым, главным художником театра Музкомедии. Туда попал снаряд – перевели в здание Александринского. Тот был эвакуирован. Пригласил меня поработать художником. Я в основном какие-то пьедесталы мазал краской. Но осенью это забросил – надо было возвращаться в школу.

– Отец прошел всю войну?

– Вернулся с фронта на год раньше. Сталин мудро поступал – уже видел, что война на исходе, мы побеждаем. Нужно налаживать все в тылу. Специалистов стали демобилизовывать. Это сейчас только рушат – а тогда думали о производстве.

– Знаменитый борец Александр Иваницкий тоже пережил блокаду. Рассказывал нам – позже не мог переломить в себе ненависть к немцам.

– У меня такого не было. После блокады в наш спортивный клуб привезли пленных немцев. Они очень быстро и хорошо построили трибуны. Мастерили какие-то игрушечки, свистули – нам дарили. С виду нормальные люди.

– Зато в городе устроили показательную казнь немцев.

– У кинотеатра "Гигант" пятерых повесили.

– Вы там были?

– Нет. Это далеко, на Охте – трамваи туда не ходили. Как рассказывали, народу собралось море. А мы знать не знали, что намечается, по радио не предупреждали. Люди ожесточены были – разорвать могли, попадись им немец! Была у меня история, видел, как кидались на одного…

– Что за история?

– Объявили воздушную тревогу. Сбили фашистский самолет, тот рухнул у Таврического сада. Летчик выбросился с парашютом. Люди выходят из бомбоубежища, смотрят: на Дегтярной у булочной купцы Груздова пятиэтажный дом. Парашют клином с крыши свисает почти до третьего этажа!

– Ого.

– Мой дядюшка Вася, которого по возрасту в армию не взяли, с квартальным Волковым бегом в подъезд. Летчику деваться некуда, он там. Мы с братом Костей – за ними.

– Смело.

– Поднимаемся по лестнице на чердак. К слуховому окошку. Темень вокруг, жутковато. Дядя Вася два слова знал по-немецки. Кричит в темноту: "Хенде хох!" Волков достал наган с барабаном. Тишина. Мы с Костей слышим: кряхтит кто-то. Глянули – немец пробил крышу, висит на стропах, словно в гамаке! Просит освободить – а ему вместо этого: "Хенде хох…"

Тут же случился дворник Пантелеич – разрезал стропы. Немца торжественно повели в 8-е отделение милиции. 40 градусов мороза, снег, он шагал в одних носках. Приплясывал от стужи. Оказывается, Пантелеич вместе со стропами сапоги с него срезал. Никто и не заметил! Вот русский-то человек!

– Браво.

– А люди столпились, немца видят – кидаются отбивать. Разорвать хотели своими руками. Кое-как довели до машины.

– Что сейчас в той квартире, где вы пережили блокаду?

– 9-я Советская улица, бывшая 9-я Рождественская, дом 20… Мой прапрадед в Петербурге появился в 1828 году. Купил участок, построил деревянный двухэтажный дом. Подкопил денег – и на том же месте выстроил уже каменный. В 1907-м году указ градоначальника: такие дома или сносить, или надстраивать. Если позволяет фундамент.

Дом возводили финны – бабушка отыскала тех самых строителей. Приехал финн-прораб, осмотрел: "Можно надстраивать сколько угодно!" Так стал четырехэтажным. На первом этаже пекарня и кондитерский магазин. Перекрытия деревянные – и папа вспоминал: какие же запахи гуляли по дому!

После революции нам сохранили этаж. Затем решили, что это перебор, оставили одну квартиру. В 90-е ее купил какой-то приезжий режиссер. Так еще, скобарь эдакий, по всему второму этажу поставил на окна решетки. Нигде в городе такого нет!

Ко мне в эту мастерскую приезжал Яковлев, губернатор. Говорю: "Раз ты такой справедливый – верни дом на 9-й Рождественской". Он удивленно: "Это где?" Вот тебе и губернатор, думаю. Не знает! Спрашиваю: "Как раньше назывался Смольнинский район?" Тоже не знает!

– Да и мы не в курсе.

– Пески. Это единственный в городе участок, который не захватывало наводнение. Потом губернатором стала Матвиенко, ее заместителю говорю: "Яковлев отказался дом вернуть, а наша семья в Петербурге с 1828 года. 18 соток земли к дому относились" – "Юрий Сергеевич, это самый центр, очень дорогое место…"

***

– Сборы перед Олимпиадой 1952-го тяжелые были?

– Очень! Решение участвовать в Олимпийских играх пришло поздно, в декабре 1951-го. Нас срочно закинули в Поти. Звали мы его "Поти на болоте".

– Много болот?

– Сплошные. Колхидская низменность – болота осушали, понастроили каналов. Грести удобно. Но тучи комаров, буйволы. Обернешься назад на всплеск – а это буйвол с одного берега на другой переплывает. Ноздри раздуваются, огромные рога над водой. Напорешься лодкой на такого – там и останешься.

– Никто не напарывался?

– Бог миловал. Еще радость – змеи. Ж-ж-ж, зигзагами по воде, только головка торчит. Потом на берег. Плюс булыжники рядом с тобой падают.

– Это что?

– Черепахи грелись на солнце. Лодку увидели, испугались – и в воду. Будто камень. Вот такая экзотика.

– Долго?

– Три месяца! Бань нет – грузины мылись ледяной водой. Для нас специально грели – еле тепленькая была. При этом относились к нам, как к врагам.

– С чего бы?

– Из еды у нас – макароны да мясо буйволов. Жесткое, сплошные жилы. Так начальство распорядилось выдавать изредка рис, который предназначался школам, детским садам. Вот грузины и возненавидели. Когда вышли мы 1 мая на демонстрацию, вслед неслось: "Немецкие штурмовики идут…"

Еще устраивали на сборах какую-то художественную самодеятельность. Играли "Лес" Островского, я был Аркашкой Несчастливцевым.

– Хорошо играли?

– Роль тогда почти забыл – а приятель Гоша сидел, мне подсказывал. Зато сейчас слова помню!

– Говорят, на Олимпиаде-1952 всех оформляли работягами. Кого сталеваром, кого сапожником.

– Впервые слышу. Вот то, что просили не терять бдительность – это было. Опасались провокаций. Наши ведь настояли, чтоб построили вторую олимпийскую деревню – для СССР и всего соцлагеря. Отдельно от капстран.

– Сталкивались с провокациями?

– Ночами флаг срывали. Как-то лодки разгружали – мальчонка принялся по ним из рогатки пулять. Можно понять!

– Почему?

– Там было много обиженных. Мы же в 1940-м отвоевали Карельский перешеек. Спасли этим Ленинград. Вы представляете, если б война началась – а немцы стояли бы под Сестрорецком? Да снаряды из обычных танковых орудий долетали бы до города! А финны воевали на немецкой стороне, лишь потом вильнули. Доверять им нельзя было.

– Ясно.

– Зато в американце Джоне Келли, главном моем сопернике, не было вообще никакой злости. Руководство требовало отбирать очки у американцев любыми средствами – если не по медалям их обойти, то хоть в командном зачете. Я задачу выполнил, в полуфинале Келли обыграл. В 1962-м встретились в Штатах – предложил остаться, обещал шикарные условия. Сам будет платить.

– Такой богатый человек?

– Его отец – промышленник, миллионер, занимался греблей, стал трехкратным олимпийским чемпионом в 20-е годы. А сестра – Грейс Келли!

– Принцесса Монако?

– Да. В 1955-м в Генте Джон участвовал в открытом первенстве Европы. Приехала его жена и Грейс. Тогда еще не принцесса. Я не догадался сфотографироваться всем вместе. В 1962-м вздыхаю: "Эх, упустил момент…" Это, отвечает, не проблема. Я вернулся домой – а через две недели из Монте-Карло бандероль. Гофрированная бумага, парадный портрет Грейс Келли.

– Какая прелесть.

– Дима Губерниев как-то вел репортаж с Олимпиады: "Вот делегация государства Монако. Встает принц Альберт, дядю которого обыграл наш гребец Юрий Тюкалов…" Я так смеялся!

– Открытие в Хельсинки видели? Говорят, бежала голая девица, за ней полиция.

– Я все это пропустил – стартовал в первый же день Игр. Парад прошел стороной. Зато в награду оставили до конца Олимпиады. Побывал на церемонии закрытия. Ничего особенного, футбольный матч. Венгры с кем-то играли. Марафонец свои 42 километра отбежал.

Как-то все отправились на тренировки, а я отдыхал после завтрака. Тут новость: приехал оркестр Марека Вебера, джаз!

– Вы любитель этого дела?

– Еще бы! От бабушки остались граммофонные пластинки, дореволюционные. В том числе Вебер. Собралось человек пятьдесят – слушали с открытыми ртами. Вебер играл всю классику, как раз с тех пластинок.

Вечером легкоатлеты возвращаются – мы с восторгом рассказываем про концерт. Идем к председателю Спорткомитета Романову: "Николай Николаевич, организуйте – пусть Вебер снова приедет!" – "Фигу вам с маслом, никаких капиталистов…"

– Джаз до сих пор любите?

– И джаз, и классику. На канале "Культура" с удовольствием смотрю музыкальные программы. Я и пел когда-то. В годы войны мы, школьники, шествовали над главным городским госпиталем на Суворовском проспекте. Раз в неделю устраивали концерт для раненых бойцов. Зная, что придут ребятишки, они оставляли после завтрака пирожок или бутербродик. Споешь, тебя пальчиком поманят. Сядешь на краешек кровати, смотришь, как открывается тумбочка, и ждешь – чем угостят. А сразу после блокады я участвовал в ленинградском конкурсе песни. Исполнял "Комсомольскую военную":

Было грозное время, иные года,

Штормовая стояла погода.

И на фронт бить врага уходили тогда

Комсомольцы двадцатого года.

– Ну и память вас.

– Когда учился в Мухинском, художник Толя Матлашенко говорил: "Юра, с твоим голосом не в "Муху" поступать, а в консерваторию! Упускаешь золотую жилу!"

– Среди первых олимпийцев были люди, прошедшие войну, концлагерь.

– Героем Хельсинки стал гимнаст Виктор Чукарин, который взял четыре золота. Уникальный человек! Попал в плен, был в семнадцати концлагерях. К концу войны оказался в лагере на берегу Северного моря. Перед отступлением фашисты заперли заключенных в трюме баржи, собирались потопить. Помешал английский десант. Пока шел бой, баржу унесло в открытое море. Через несколько дней обнаружили чудом. Люди, обезумевшие от голода и жажды, напоминали живых скелетов. Чукарин весил сорок килограммов. Спустя семь лет выиграл Олимпиаду!

– В Мельбурне завоевал еще три золотых медали.

– А там я познакомился с борцом Анатолием Парфеновым. Тоже судьба удивительная. На фронт отправился в 16, приписав себе два года. Был пулеметчиком. Рассказывал, что паек давали на три дня. Он сразу все съедал. Логика простая: "Если завтра убьют, паек не понадобится. А так хоть какое-то время сытый…" Когда его дивизия форсировала Днепр, с небольшим отрядом оборонял плацдарм. Фашистский танк заутюжил окоп, в котором находился Парфенов. Наши вскоре отбили этот участок. Кто-то услышал стон из-под земли. Откопали – живой!

– С ума сойти.

– Парфенова наградили орденом Ленина. С фронта вернулся с осколком в голове, который остался на всю жизнь. Локоть после ранения сгибался не полностью. Но в Мельбурне стал олимпийским чемпионом в тяжелом весе! Физически силен был невероятно. Рост – под два метра, сухой, жилистый. Рука – как две моих!

***

– Что такое тренировка гребца в ваше время?

– Я держал в голове два изречения. Суворова: "Тяжело в учении – легко в бою". И Стива Ферберна, знаменитого английского тренера по академической гребле: "Мили делают чемпионов". Поэтому работал всегда очень много. Бывало, по пять часов подряд не выпускал из рук весла!

– Ладони стирали до крови?

– Однажды врач насчитала у меня на руках 48 мозолей! Вечером отмачивал в ванночке с раствором марганцовки. В таких же тазах обычно сидели велогонщики после тренировок, когда седлом сильно натирали промежность. Сейчас-то на веслах резиновые рукояточки. А в 50-е выкручивались, как могли. Я приспособил под это дело велосипедную камеру. Чтоб не сползала, прибил медными гвоздиками. Иностранцы разглядывали, хохотали.

– Самые жуткие условия, в которых гребли?

– В Филадельфии на матчевой встрече США – СССР. Жара под сорок, влажность. Слава Иванов сначала в одиночке победил, потом в двойку сели. Интервал между гонками минимальный, восстановиться он не успел. Сказал: "Ты посвежее, садись загребным".

– Выиграли?

– На морально-волевых. Это 4 июля, мой день рождения. Так руководитель делегации Петр Куприянович, кагэбэшник, даже не поздравил! Вечером прием у посла Анатолия Добрынина. Выходит в центр комнаты: "Кто Тюкалов?" Кагэбэшник прямо задрожал – думал, я что-то натворил. Сейчас влетит.

– А вы?

– Выхожу. "Встань в середину!" Ладно, встаю. "Повернись!" Поворачиваюсь. Добрынин усмехается: "Наш советский человек выиграл такую гонку. А его с днем рождения не поздравили…"

– И что?

– Петр Куприянович выскакивает, ладонь мне тянет – а Добрынин его по протянутой руке ка-а-к ударит: "Раньше надо было поздравлять!" Тот, как пес с поджатым хвостом, назад поплелся.

Вы и сейчас помните, как в Хельсинки на финише обходили австралийца Мервина Вуда, олимпийского чемпиона 1948-го?

– Разумеется. Сильный ветер поднимал волну. Вуд лидировал, но я работал чище, экономичнее. За счет этого опередил. Многие гребцы тренируются на гладкой воде. Я же специально выходил на Большую Неву, когда были волны с барашками. Оттачивал технику. А после победы случился конфуз.

– Вы о чем?

– Экипировку перед Олимпиадой выдали кошмарную. Трусы со вставкой из замши. Футболка шерстяная. Шитый золотом герб на картоне врезался в тело. Я решил стартовать в своей старенькой форме. Хлопчатобумажной маечке с тряпочным гербом и сатиновых трусах, купленных в ленинградском магазине за рубль двадцать. От времени и тренировок трусы в самом укромном месте истлели. Накануне гонки заштопал. В Хельсинки меня здорово поддерживала группа итальянских болельщиков. Когда выиграл, они подняли на руки, стали качать. Нитки разошлись, и вывалилось мое "хозяйство".

– Забавно.

Я чуть со стыда не сгорел! Зато в олимпийской деревне ждал приятный сюрприз. Готовили нам повара, которых привезли из Ленинграда. Так для меня испекли огромный торт в виде Спасской башни. Я сидел во главе длинного стола, всех угощал.

– Где ваша чемпионская лодка?

– Передал в музей Английского гребного клуба. Я там почетный президент.

– В Лондоне?

– В Ленинграде! В Англии пару лет назад меня выбрали почетным членом Королевского клуба гребли. Приезжал лорд, вручил несколько атрибутов – бордовый галстук с клубным гербом и розовые носки. Ха!

– В 1956-м вы от Вуда убежали в двойку или он от вас?

– Да не бегали мы друг от друга. Мера вынужденная. Меня в одиночке Слава Иванов обыграл, Вуда – Стюарт Маккензи. Я сел в двойку с Сашей Беркутовым, Вуд – с Мюрреем Райли. В Мельбурне они довольствовались бронзой, а у нас – золото.

– Беркутов умер четыре года назад.

– Сашка – это феноменальное самообладание. Никогда не паниковал. Если я нервничал перед гонкой, успокаивал: "Юрка, брось! Выиграем!" Казалось, ему все нипочем. Но историю со стипендией неожиданно воспринял близко к сердцу.

– С какой стипендией?

– В Москве при Лужкове олимпийским чемпионам ассигновали по десять тысяч рублей. А Беркутов женился, прописался у супруги в области – и лишился стипендии. Переживал страшно. Обида подточила здоровье.

– С Ивановым общаетесь?

– Мы друзья. Созваниваемся, переписываемся. Слава в Москве, чувствует себя скверно, проблемы с ногами. При том, что на восемь лет моложе.

– Эпизод на Спартакиаде не рассорил вас?

– Нет. Я виноват, конечно… Нам с Беркутовым нужно было гоняться в двойке против свежих соперников. До этого по желанию руководства я стартовал в одиночке. Чтоб сохранить силы, попросил Иванова не выкладываться сразу. Условились так: вырываюсь вперед, затем пропускаю его, занимаю второе место. Но ушел в отрыв – и что-то сволочное во мне проснулось. Забыл об уговоре, захотел выиграть. Когда Слава понял, что уступать не собираюсь, развил бешеную скорость и все равно меня обогнал.

– Иванов – трехкратный олимпийский чемпион в одиночке. Объективно был сильнее вас?

– Да! В интервью говорит, что многое от меня перенял, на тренировках я был для него, как кинограмма. Но Слава – гений! От природы. За что ни возьмется – все получается. И в боксе был на первых ролях, и в футболе. Почерк каллиграфический – любой царский писарь позавидовал бы. Хотя до десятого класса не доучился, с 15 лет работал на заводе.

1952 год. Москва. Юрий ТЮКАЛОВ готовится к Олимпиаде в Хельсинки. Фото Анатолий БОЧИНИН
1952 год. Москва. Юрий ТЮКАЛОВ готовится к Олимпиаде в Хельсинки. Фото Анатолий БОЧИНИН

***

– Правда, что в 1952-м олимпийским чемпионам премии не полагались?

– Так и есть. От спортобщества "Красное знамя" дали мне 3 рубля 20 копеек на костюм и три метра драпа на пальто. Повезло, что разрешили остаться в Хельсинки до закрытия Игр. Благодаря суточным набежала неплохая сумма. Маме купил боа из черно-бурой лисицы, папе – свитер. А себе – роскошный граверный набор. Я уже учился в Мухинском и понимал, что с помощью этих инструментов можно хорошо заработать.

– Не прогадали?

– Пользуюсь до сих пор! Еще чай в банках привез. Подарок индийской делегации советским спортсменам. Многие накупили шмоток, а банки большие – никуда не помещались. Побросали в номерах. У меня же чемодан был полупустой, вот и захватил несколько штук. Фунтик этого чая папа каждое утро носил с собой на комбинат Кирова. В обед к нему подтягивались сослуживцы: "Петрович, чайком-то Юркиным угостишь?"

– Какую должность он занимал?

– Мастер ремонтной бригады. До войны на комбинате практику у отца проходил Алексей Косыгин. Помните такого?

– Председатель совета министров СССР.

– Косыгин окончил финансово-экономический факультет Ленинградского текстильного института. Позже руководил Смольнинским районом, выдвинул папу в депутаты. Но тот на собрании сказал: "У меня не получится. Я привык работать руками". В зале хохот. Косыгин из президиума приподнялся: "Петрович, а мы, по-твоему, не работаем?!" Потом усмехнулся: "Ладно, руками так руками". Не стал отец депутатом.

– Из Мельбурна олимпийцы возвращались почти месяц. 22 дня на теплоходе "Грузия" до Владивостока, оттуда неделю поездом до Москвы. Выпивали?

– В этом смысле отличились футболисты. Сразу рванули в буфет, который был на каждой палубе, и скупили все шампанское. Не зря торопились – теплоход забился под завязку. К нам присоединились спортсмены из стран Народной демократии – венгры, поляки, болгары. У них были билеты на самолет, но появилась информация, что в Мельбурне готовится то ли диверсия, то ли провокация. А во Владивостоке мне уже повезло.

– Как?

– С начальством на самолете отправили в Москву четверых спортсменов – штангиста Аркадия Воробьева, легкоатлетов Владимира Куца, Веру Крепкину и меня. В Омске сели на дозаправку. Два часа ночи. Для нас открыли ресторан, вызвали двух официантов, которые жили возле аэродрома. Накрыли скромный стол – чай, хлеб, колбаска. Куц позвонил домой – жены нет. А он ревнивый! Где-то раздобыл бутылку коньяка, хватанул с расстройства. Потом его, пьяненького, все утешали.

– В футбольном мире у вас приятели были?

– В Москве познакомился с Григорием Федотовым. На Ленинских горах была армейская база, где жили футболисты, гребцы, волейболисты и велосипедисты. Федотов проникся ко мне симпатией, узнав, что в юности занимался футболом.

– Параллельно с греблей?

– Ну да. Играл на стадионе "Большевик" с Борей Березиным, будущим рекордсменом мира по конькам. Он – правый защитник, я – левый. Продлилась моя карьера недолго. В матче со "Спартаком" вколотил мяч в свои ворота. Стыдно стало, пропустил одну тренировку, вторую… А у Григория Ивановича была "Победа", иногда брал с собой на стадион "Динамо".

– Он уже тренером работал?

– Совершенно верно. Как-то ЦДКА проиграл "Зениту" 0:4. Федотов на обратном пути не проронил ни слова. На нем вообще не было лица. А я, ленинградец, тихо радовался. Так и доехали молча.

– Вы тоже на "Победе" ездили?

– Нет. Первая моя машина – Стиляга.

– ???

– В народе так прозвали "Москвич"-407. Потом шестнадцать лет была 21-я "Волга", столько же – 24-я. С 1997 года – пятая модель "Жигулей".

– Хоть раз сидели за рулем иномарки?

– Нет. И на дачу не накопил. Я не расчетливый, не алчный. Не стремился к выгодным заказам, не пытался работать с великими, от которых могло что-то перепасть.

– Что в вашем деле самое трудное?

– Люблю работать с металлом. Михаил Константинович Аникушин говорил: "Счастливый ты! Все делаешь сам, можешь на каждом этапе устранить какие-то промахи…" А он вылепил в гипсе – и отдает на завод "Монументскульптура". Там формуют. Сначала в воске, затем в металле. Аникушин своей работы уже не видит. Он частенько заглядывал ко мне в мастерскую. Садился в уголочек вот на этот диван: "Как у тебя хорошо! Ни звонков, ни просьб о квартирах, машинах, званиях…"

– Всё у него выбивали?

– Да, он же был членом ревизионной комиссии ЦК. Помню, ехал в час ночи мимо его мастерской. Заметил, что свет горит. Притормозил, зашел. Аникушин лепил Пушкина для станции метро. Обрадовался: "О, свежий глаз! Ну-ка скажи свое мнение…"

– А вы?

– Что-то пролепетал. Я и Аникушин – несопоставимые величины. Как мог советовать или критиковать? Михаил Константинович указал на руки Пушкина: "Смотри – он сжимает лацканы камзола. Душу защищает, ждет выстрела". Когда памятник открыли, у Пушкина руки были скрещены на животе.

– Почему?

– Наверное, вариант Аникушина забраковала комиссия. Была еще история. В 70-е он работал над монументом "Героическим защитникам Ленинграда" на Площади Победы. Первоначальный проект одобрили во всех инстанциях. Но какой-то эрудированный товарищ в горкоме сказал: "Это напоминает "Граждане Кале" Родена". Григорий Романов, глава города, воскликнул: "Как?! Плагиат?!" Зарубили композицию. А фигуры-то уже вылеплены. Решили на выносах расположить. В кольце – барельефы, изображающие подвиг героев. Моряки, разведчики, сталевары… На последнем обходе вдруг выяснилось, что среди них отсутствует летчик. Словно авиация не участвовала в обороне города.

– Как быть?

– Три месяца там стояла гипсовая фигура летчика, пока ночью не заменили на бронзовую. Об этом ляпсусе никто не знает.

Дружил Аникушин и с авиаконструктором Александром Яковлевым, который в своем КБ открыл небольшой музей. Придерживался правила – подлинники не собирать.

– Исключительно копии?

– Да. Допустим, понравился ему в Русском музее пейзаж Поленова. Просит: "Напишите такой же". Лучшее копиисты принимались за работу. 1 апреля у него был день рождения. Как конец марта – звонок Аникушина: "Пожалуйста, сделай что-нибудь для Яковлева. Я-то что могу подарить? Гипсовую голову?" И я повторял барельефы Федора Толстого, например. Однажды Михаила Константиновича решил разыграть.

– Каким образом?

– Говорит: "Послезавтра уезжаю в Москву. Привези модель. А Виталик Петин отформует". Речь шла о барельефе, посвященном войне 1812 года. Принес в последний момент. Аникушин в смятении: "Да ведь не успеть…" – "Забирайте. Это подарок". Он просиял, расцеловал: "Ой, ты, миленький мой! Спасибо!"

***

– Артист Меркурьев тоже сидел у вас в мастерской?

– Не сидел – лежал! В последние годы Василь Васильич серьезно болел. Диабет, инфаркт. Не добавляли здоровья сложные отношения с Игорем Горбачевым, главным режиссером театра Пушкина. Снимал его с ролей. В итоге у Меркурьева остался единственный спектакль – "Чти отца своего". Когда в очередной раз попал в больницу, ему сообщили, что играть будет другой актер. Василь Васильич позвонил мне. Сказал, что с врачами договорился – вечером выйдет на сцену.

Днем заехал за ним, отвез домой. Жена Иринушка, дочка Мейерхольда, сварила щи. Жили они очень скромно. Простенькая мебель, алюминиевые миски. В одну из них Меркурьев налил суп, быстро поел. Произнес со значением: "Нужно повторить роль" и удалился в комнату. Через несколько минут зашли – спит. Лицо, как ставнями, прикрыто текстом. Но спектакль отыграл блистательно. Рядом со мной сидели два могучих сибирских мужика. Шепотом переговаривались, вспоминали "Небесный тихоход". Василь Васильевич для них ассоциировался с этим фильмом.

– Говорят, когда он шел по Невскому, троллейбусы останавливались.

– Это правда. Меркурьев был фантастически популярен. Высокий, фактурный, добродушный. Напротив "Ленфильма" – гастроном. Мы забегали туда по дороге на рыбалку. Василь Васильевич становился в конец очереди и басом: "Юрочка, сколько колбаски возьмем?" Народ оглядывался, почтительно расступался: "Смотрите, Меркурьев! Проходите-проходите". Он: "Мадам, зачем же? Мадам, я постою…" А сам уже пролез сквозь толпу к прилавку.

– Где вы познакомились?

– В Мариинке. Меркурьеву вручали диплом народного артиста СССР, а меня после римской Олимпиады награждали медалью "За трудовую доблесть". Разница в возрасте дружбе не мешала, рыбачили вместе.

– Удочка у вас легендарная. Сохранилась?

– А как же! В 1962-м привез из Швейцарии. Мог на эти деньги купить два модных джинсовых костюма, но выбрал удочку. Жаль, толку от нее теперь мало.

– Это почему?

– Коротковата. Вода на Неве ушла далеко от берега. А с лодки ловить не люблю. На рыбалке компанию нам обычно составлял ближайший друг Меркурьева, Николай Иванович Тихомиров. Водолаз, работал на больших глубинах. Славный дядька. Я за рулем, они на заднем сиденье. Как пост ГАИ проедем, разливают водку по стаканчикам… Меркурьева всегда окружали простые люди. Родился он в Псковской области, город Остров. К нему постоянно обращались земляки. У кого-то кровля протекла, у кого-то крыльцо рухнуло. Всем помогал.

– Похоронили его в Ленинграде?

– На Литераторских мостках Волковского кладбища. У Иринушки денег на памятник не было. Я бесплатно хотел сделать. Позвонил в Художественный фонд, рассказал о дружбе с Меркурьевым. В ответ: "Все так говорят – "бесплатно". Потом денег требуют…"

– Не позволили?

– Нет. Автором памятника стал Виталий Петин. Прямоугольный камень, два просвета. А я создал из бронзы театральные маски с фронтона Александринки. Виталий их установил.

– Сугубо творчески – в чем возраст вам помеха?

– Не могу заниматься чеканными работами. В мастерской по технике безопасности запрещено пользоваться паяльными лампами. А на улице, как раньше, уже не рискую. Зачем внимание привлекать? Времена неспокойные. Не дай Бог грабители влезут. Лет тридцать назад прохожий увидит меня, рот разинет, притормозит: "Помощь нужна?" Нынче интересует одно: "Сколько стоит?"

– Было б вам сегодня лет сорок – за какую работу взялись бы?

– Прикипел я к Петру Великому. С колоссальным уважением отношусь к этой персоне. Вот его бы и делал – в разные периоды. Когда-то участвовал в оформлении Домика Петра. Восстанавливал медаль в алькове в честь основания Петербурга, герб города. Чудесная была экспозиция. А сейчас…

– Что?

– Бюст Петра два года держали на полу возле батареи! В его лодке просверлили дыру и к квадратному бруску с сучками хромированным автомобильным тросиком привязали парус! А в Петропавловской крепости на могиле государя к 300-летию со дня рождения был установлен бюст моей работы. Недавно узнал – убрали!

– Почему?

– Распоряжение нового директора музея истории Петербурга. Моего Петра передали в Музей печати, на могилу поставили другого.

– Причину вам объяснили?

– Нет. Я и не вникал. Не хочу унижаться. Печально, когда к власти приходят люди, которые отрицают все, что было прежде…

– Артист Зельдин, которому 101 год, сказал: "Старость – это когда становишься добрее. И уже ничего не боишься". Как бы вы сформулировали?

– Старость – когда все болит. И ничего не хочется. Теряешь вкус к жизни.

– Но это же не про вас!

– Согласен. Пока держусь. Когда после инсульта оклемался, профессор спросил жену: "У Юрия Сергеевича передняя стенка сердца разорвана – в каком году был инфаркт?" А я о нем даже не подозревал! Перенес на ногах и не заметил.

Мой круг общения – художники, фанатично преданные своей профессии. Ради нее жертвуют всем. Так и я живу. Все посвящено работе. Я какое-то время после спорта был тренером. Прекрасные воспитанники, чемпионы мира. Они, словно родные дети. Любят приезжать ко мне в мастерскую с пирожными – сидим, пьем чай… Недавно с женой разговаривали, пытался вспомнить хоть одного врага. Нету! Только друзья!

Санкт-Петербург – Москва

18
Материалы других СМИ
Some Text
КОММЕНТАРИИ (18)

fedik71

Vamphyri Согласен! Великие люди и живут в забвении.... на этот позорный долгострой деньги есть, а заслуженному человеку, при чем во всех слоях жизни, на путевку не "наскребли"! Позор властям Питера! А Вам Юрий Сергеевич здоровья! И огромный привет ото всех гребцов Москвы!

15:58 3 января

ibnsergey90

Уровень!!!)

18:04 31 августа 2016

Romario99

Неточность малюсенькая, а интервью большое. Спасибо.

12:06 19 августа 2016

Romario99

На месте Октябрьского была греческая церковь. А храм Рождества Христова как раз 5-й Рождественской, там сейчас сквер.

12:04 19 августа 2016

Copernik

Недавно с женой разговаривали, пытался вспомнить хоть одного врага. Нету! Только друзья! ============ Жениться ! Пара Пустяков - И Нет Долгов, И Нет Врагов ! Вопрос На Двадцать Тыщ У.Е., А За Углом Кофейня ... * А В Хельсинках "Сухой" Закон - И Финн Приплыл За Коньяком ! * Вопрос На Двадцать Тысяч Льё, А За Углом Кофейня ... (С)

14:30 30 июля 2016

баламошка

Замечательное интервью. Блокада, спорт, искусство, а то часто основные темы - пьянки, да гулянки.

10:37 30 июля 2016

tonipi

хорошее и... грустное интервью. Здоровья Вам, Юрий Сергеевич!

05:32 30 июля 2016

Emdetei

Спасибо. Хорошее интервью. Очень достойный сын своей страны. Примерно как Мамаев с Кокориным. Жизнь за Родину положат.

22:57 29 июля 2016

vyahek

Спасибо авторам за потрясающую встречу, какой могучий старик! Юрию Сергеевичу здоровья

21:29 29 июля 2016

nefanat

поклон земной.

19:11 29 июля 2016

КГИ

Спасибо за интервью. Нужно как можно больше бесед с этим удивительным поколением, которое к сожалению от нас уходит. Из тех первых олимпийских чемпионов 52-го не только Чукарин был в концлагере. Еще борец Яков Пункин, штангист Иван Удодов, которого из Бухенвальда на носилках вынесли, т.к. ходить уже не мог. Грант Шагинян пошел добровольцем на фронт, был тяжело ране в ногу, что для гимнаста по сути приговор, но он не только восстановился, но и стал двукратным ОЧ. А уж сколько было среди них безотцовщины, отцы погибли на войне и им пришлось с детства тащить на себе хозяйство. Страшное было время, но и люди были железные.

16:21 29 июля 2016

Шершавин

Великий человек... Дай Бога Вам здоровья! И огромный превед Акинфевне, Кокорвне и Мамавне.

13:47 29 июля 2016

nezasport

Спасибо за интервью. Здоровья Юрию Сергеевичу! Спасибо за историю олимпийских чемпионов с такими судьбами! Где же теперь Такие Чемпионы?! Кокоши да Татоши....

11:00 29 июля 2016

Igrok Igorek

Про Парфенова и его роль не знал. Спасибо еще раз за "пятницы"! Здоровья Юрию Сергеевичу! Власти пусть подавятся своими деньгами...

10:11 29 июля 2016

Быстрые руки

Спасибо за интервью! Здоровья и долгих лет Юрию Сергеевичу! С церковью Юрий Сергеевич немного ошибся - на месте нынешнего БКЗ "Октябрьский" стояла Греческая Церковь Святого Дмитрия Солунского. В неё ещё во время войны бомба попала, пробила купол, но не взорвалась и осталась лежать на полу. А церковь Рождества Христова на Песках снесли ещё в начале 30-х.

09:56 29 июля 2016

Vamphyri

"Прекрасное интервью. Жалко, что у семьи всё отняли и ничего не вернули. Мэрия могла бы хотя бы автомобиль новый удобный подарить (хотя тут палка о двух концах - как платить транспортный налог на дорогую иномарку?) или землю под дачу выделить". Такие люди должны вообще на полном обеспечении государством или государственными компаниями сидеть. Не обеднел бы Газпром тот же, купить ему машину и оплачивать её содержание, даже с водителем. А то миллиарды стадион десятилетиями строить есть, а двухкратый олимпийский чемпион блокадник, в 86 лет на старом жигуленке в санаторий за свой счет ездит.

09:24 29 июля 2016

D.Bergcamp

"Потому, что сидеть дома, смотреть Баскова и Пугачеву… Лучше умереть!". Сильно сказано.

09:12 29 июля 2016

vovaiztambova1

А эти сейчас всё по шампусику....

09:00 29 июля 2016