«В Чечне меня дважды вели на расстрел». Разговор по пятницам с Сергеем Кивриным — легендой фоторепортажа

23 октября 2020, 00:00

Статья опубликована в газете под заголовком: «Сергей Киврин: «В Чечне меня дважды вели на расстрел»»

№ 8309, от 23.10.2020

Сергей Киврин. «Талант и поклонники». Фото Сергей Киврин Падение Энди Роддика. Фото Сергей Киврин Трёхкратная олимпийская чемпионка по синхронному плаванию Ольга Брусникина. Фото Сергей Киврин и Андрей Голованов Винус Уильямс. Фото Сергей Киврин Зимние шахматы. Фото Сергей Киврин Владислав и Сергей Киврины. Фото Владислав Киврин и Сергей Киврин 1999 год. Греция. Афины. Александр Карелин. Фото Сергей Киврин 14 декабря 2016. Москва. Национальная премия в области физкультуры и спорта. Сергей Киврин и Виктор Гусев. Фото Александр Федоров, "СЭ" Баскетбол. Фото Владислав Киврин 2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин Двукратный олимпийский чемпион Мирус Ифтер из Эфиопии на финише. Фото Сергей Киврин 1981 год. Лилль. Чемпионат мира по тяжелой атлетике. Фото Сергей Киврин Собака Сергея Киврина Беня (слева). Фото Сергей Киврин 2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин 2018 год. Пхенчхан. Евгения Медведева и Алина Загитова. Фото Сергей Киврин 2016 год. Сергей Киврин и его многолетний партнер Андрей Голованов. Фото из архива Сергея Киврина Зимние шахматы. Фото Сергей Киврин Сергей Киврин. Фото Александр Федоров, "СЭ" 2010 год.  Александр Карелин и Сергей Киврин. Фото из архива Сергея Киврина Август 1981 год. Валерий Харламов. Фото Сергей Киврин Чемпионы мира по шахматам Тигран Петросян (слева) и Борис Спасский. Фото Сергей Киврин
Интервью знаменитого спортивного фотожурналиста в рубрике Юрия Голышака и Александра Кружкова

Киврин — наш образец в журналистском мире. Наш кумир. Пример благородства. Какой-то дореволюционный человек. Ну и легендарный спортивный фоторепортер, конечно. Получивший фотографический «Оскар» — World Press Photo — еще в 80-е.

Мы всё ждали повода напроситься на интервью, приехать к Киврину в подмосковное имение. Рядышком с удивительным дворцом Марфино. Они чудесно монтируются — наш друг Сергей Владиславович и эта красота. Мы едем и радуемся, что в удивительных местах живут и люди особенные.

Ждали, ждали...

Ну и дождались.

Киврину — 65!

Приступ

— С какими мыслями подходите к цифре 65?

— С удивлением. Не всем удается до нее дойти. Меня радует — смог! Два тайма уже отыграл. Теперь дополнительное время. Если повезет — будет серия пенальти.

— Наверняка будет.

— В юности меня волновало: как прожить жизнь, чтобы потом не было стыдно? Сейчас думаю — как ее закончить. Чтобы не доставить неудобств близким. Чтоб достойно все было!

— В чем чувствуете свои 65?

— Мозги и силы у меня, как у тридцатилетнего!

— Это здорово.

— В Пхенчхане шли с молодыми фотографами. Они к концу Игр подсдулись немножко. А я чувствовал себя прекрасно! Хотя Олимпиада — жуткое испытание на выносливость. 18 дней подряд спишь по три часа в сутки. Еще и тяжести носишь.

— Вы как-то говорили — фотографический рюкзак весит 35 килограммов.

— Помню, в 1992-м в Барселоне охранник не пускал на стадион. Отправлял куда-то в обход. Так я ему свой рюкзак повесил на шею одним движением. Еще камеру сунул в руки — попробуй!

— Реакция?

— Да он чуть не рухнул под этими 35 килограммами. Сначала кричал: «Прохода нет, вам надо туда!» Почему туда — когда здесь ближе и никому не мешаешь? Ну, почему? А тут сразу дошло: «Все, о'кей, иди...» Вообще мое убеждение: охранник — это образ жизни и национальность.

— Охранники везде одинаковые.

— Да! Можно случайно стать фотографом, но охранником — никогда. Это призвание. В Катаре на футбольном турнире чуть ли не драться с одним пришлось. Всё перегородили, натянули канаты, выставили полицейских — от горшка два вершка. А нас определили в такое место, что снимать могли все — родственники, болельщики, которые вышли на поле... Но только не фотографы!

— Что делать?

— Рванул через заграждения. Полицейский повис на мне. Стряхнул его — и побежал дальше. Еще и камерой замахнулся. Испугался!

— Снять успели?

— Один кадр — как Глушаков держит кубок.

— Если в 65 здоровье позволяет таскать на себе 35 кило, да еще с полицейским на рукаве — вам любой позавидует.

— Вообще это утомительно. В 1994-м заработал астму. Позже прибавился порок сердца. А командировки с юности давались тяжело.

— Вот бы не подумали.

— Да я страшный домосед. Не ту выбрал профессию. С радостью был бы композитором или художником. Чтобы не выходить никуда. А главное — не общаться.

— Вы нас поражаете.

— Для меня всегда было большим переживанием, когда заказывали очерк. Приезжать, как вы сегодня, в квартиру чужого человека, заставлять делать то, что мне нужно... Спортсмены и так света белого не видят, семью свою — а тут я! Правда, получали за это подарки. Фотографии.

2016 год. Сергей Киврин и его многолетний партнер Андрей Голованов. Фото из архива Сергея Киврина
2016 год. Сергей Киврин и его многолетний партнер Андрей Голованов. Фото из архива Сергея Киврина

— Астма — коварная штука. Работе сильно мешала?

— Не мог подобрать лекарство несколько лет — ходил с ингалятором. 1998-й, Олимпиада в Нагано. Пошел на могул. Представляете горки? Мне надо подняться метров на 25 по ступенькам. Шел полтора часа.

— Задыхались?

— Да. Еще горы, недостаток кислорода.

— Ингалятор не помогал?

— Нет. А если много брызгаешь — можно умереть от передозировки. Тоже опасная штука. Но особенно туго пришлось в 1996-м. «Ролан Гаррос» выиграл Женя Кафельников. Две недели турнира я пережил нормально. Летим обратно с Олегом Спасским, главным редактором журналов «Спорт в СССР» и «Теннис +». В аэропорту начинается приступ.

— Как это выглядело?

— Выглядело так, что не хотели сажать в самолет. Таможню проходил на четвереньках. Отдал паспорт — и полз.

— Так легче?

— Чуть-чуть. Хоть как-то можешь насытить легкие кислородом. Под расписку Спасского меня усадили в первый класс. Девки три часа полета только и бегали вокруг. Боялись, что помру. А я задыхался!

— Ужас.

— В Шереметьево меня первым вытащили из самолета, на каталке — в медпункт, сразу дали кислород. Шептал врачам: «Преднизолон! Вколите преднизолон!» Это гормон, который снимает приступ. Они поняли, всадили — и Спасский вывез меня на каталке с чемоданами. Прямо в руки жене. Получайте подарок.

— Представляем ее реакцию.

— Да уж. Шамиль Тарпищев договорился — из аэропорта перевезли в ЦКБ. Дважды там лежал благодаря Шамилю. Удивительной порядочности человек. Один раз я оказался в соседней палате с Роланом Быковым. Был за мной в очереди на функцию внешнего дыхания, я пропустил вперед.

— Его дела были совсем плохи?

— Хуже, чем мои — точно. Рак легких. А механизм астмы запускается внезапно — достаточно банальной простуды. Как-то в марте шел через пустырь, провалился ногой под лед. Добежал до машины — и чувствую: никак не могу отдышаться. Начался кашель. Все, астма!

— Врачи что говорили?

— Иммунолог сказал: «Тебя Господь бережет».

— Довольно странным образом.

— Мама умерла от рака желудка в 41 год. А вот астматики совсем не «онкологические» люди. За счет иммунных сдвигов. Может, я давно ушел бы на тот свет от штуки посерьезнее. А так — держусь.

Сергей Киврин (справа). Фото Владислав Киврин и Сергей Киврин
Владислав и Сергей Киврины. Фото Владислав Киврин и Сергей Киврин

Отец

— На серьезные юбилеи многих накрывает депрессия...

— Я психологически очень устойчивый человек. Депрессий не бывает. Исключительно удивление: я помню все, что было в школе. До запахов, до мельчайших слов. Вдруг мне — 65! В голове не укладывается.

— Как празднуете?

— Да я праздновал день рождения один раз!

— За всю жизнь?

— Ну да. В пятом классе. Жили в коммуналке, где умещалась наша семья, профессиональная проститутка тетя Муза, принимавшая кавалеров прямо в своей комнате, рабочий с женой, охранник Бутырки и Матрена Владимировна, служка из церкви.

— Срез общества.

— Полный! Вот однажды учительница заявляет: «Дополнительные занятия. Еще один урок». А мне так не хотелось! Я же дворовый! Говорю: «У меня день рождения сегодня. Можно, уйду пораньше?» — «Конечно, Сереженька! Поздравляем тебя! Ты же весь класс пригласил?» Что мне отвечать как интеллигентному мальчику? «Да, всех приглашаю...»

— Какое несчастье.

— Вместо шести друзей явилось сорок человек! Все, даже больные! Каждый подарил по тоненькой книжке. «Рассказы о Ленине» хорошо запомнил. Папа немедленно позвал Валю Павлова, обозревателя «Советского спорта». Тот примчался на помощь. Играл нам на пианино. Поставили торт, отец резал колбасу — но до стола она не доходила. Дети вырывали прямо из-под ножа.

— Не хватило, надо думать.

— Папа бегал в магазин каждые полчаса. Что-то докупал — чтобы они нажрались наконец. Мы с дрожащей собачкой Авоськой сидели в углу. Соседи попрятались по норам. А мои одноклассники бесились в общей квартире. Вакханалия! Затем все ушли во двор-колодец играть — гул стоял до Кремля. Вот тогда я понял — больше никогда!

— Мы вас не осуждаем.

— Я слово сдержал. С того момента не праздновал. Даже 50 лет не отмечал. Ненавижу, когда дарят подарки.

— Что такого?

— Почему-то чувствую себя обязанным. Мне неловко! Не люблю, когда мне говорят добрые слова. Я люблю пикировки, все живое! Вот лежит мой пес Беня.

— Невероятный пес.

— У него все четко: после завтрака прогулка, потом сон, за ним няшки... Мне это не годится! Я люблю экспромты! Помню, получили мы квартиру в Бусиново. Телефона еще нет. А дружили с танцевальной парой Моисеева — Миненков. Так они, зная адрес, взяли и в 9 часов вечера ввалились к нам!

— Разве плохо?

— Восхитительно! Это я люблю! Когда ты достаешь все, что есть в холодильнике. Хотя жена моя Наташка переживает — ее как хозяйку застали врасплох. Меня же от юбилеев тошнит. А кроме всего прочего, в 2003 году в мой день рождения умер папа.

— Вам 65. Зона риска для коронавируса. Вы уже из серии «сиди дома».

— Я понимаю: если заболею — это летальный исход. Общественный транспорт — самое страшное. Езжу только на машине. От некоторых командировок отказываюсь.

— Из близких кто-то переболел?

— Мой друг, хороший фотограф и доктор Михаил Геллер. Очень тяжело выбирался.

— С пенсией вы проскочили, получили в 60?

— Я еще и ветеран труда!

— С медалью?

— Сейчас медаль не дают. Даже удостоверения нет. Лишь какая-то бумажка и социальная карта. Пенсия 27 с половиной тысяч.

— Пишущих спортивных журналистов в возрасте 65 практически нет. Люди живы — но профессионально выдыхаются, уходят в какое-то никуда.

— Фотокоры тоже выдыхаются. Яркий пример в этом смысле — мой папа.

— Знаменитый фотограф Владислав Киврин выдохся?

— Да. Был ведущим фотокорреспондентом журнала «Советский Союз». В 1983-м решил заработать на хорошую пенсию. Отправился в Ирак на строительство гидроэлектростанции. Город Хадита. Ставят турбину — он фотографирует. Довольно механическая работа.

— Сколько там провел?

— Два года. Отец для меня был кумиром, путеводной звездой! Он был человек редкой смелости! Находчивый и талантливый!

— Многие учились на его фотографиях.

— Я тоже. Возвращается из Ирака — и начинает работать на так называемых «сменных полосах». Журнал издавался на 23 языках — для Индии, например, вставлялись свои полосы. Для Вьетнама — свои. Отец подрабатывал как пенсионер. Мне было стыдно!

— Сам он понимал, что все растерял как фотограф?

— Понимал — что-то исчезло. Вот этого у меня пока нет. Я в отличной форме.

— Мы видим.

— Жалею, что в такой форме не был в молодости. Сегодня смотрю свои юношеские работы — как мог вообще быть на каких-то ролях?! Полная беспомощность! А сейчас развиваюсь. Не кисну. Я очень впечатлительный человек, интересующийся, удивляться умею. Этот фитиль во мне не потух.

— Говорите — отец был человеком большой смелости. Пример?

— В 1942-м он вызывал огонь на себя. Служил в наведении авиации. Папу забрасывали в тыл — он шифром сообщал по рации наши самолеты. Давал координаты. Наши его бомбили в тылу у немцев.

— Что-то рассказывал?

— Про войну? Ничего! Разве что какие-то отрывки. Никогда не носил ордена. Говорят, все, кто воевал по-настоящему, в этом отношении молчуны. А языком молоть любят в основном интенданты. Или второй эшелон. Вот они здорово рассказывают про геройства.

— Как же отец выжил на службе для смертников?

— Вспоминал: когда начиналась бомбежка — это ад. Прятался в какой-то щели и иногда с фашистами встречался глазами. А те не понимали, что мой папа — враг. Чужой разведчик. Во время бомбежки человек дуреет!

— Отец прошел всю войну?

— Да. Без единого выстрела! Если пальнешь — обнаружишь себя. Очень этим гордился — что никого не убил. Сам пережил контузию.

— Немцев ненавидел?

— Это во мне к ним было больше ненависти. В детстве, когда слышал немецкую речь, страшно напрягался. Зато потом самыми лучшими друзьями среди фотографов стали немцы. Не просто близкие — они родные люди!

— Что в них такого?

— Очень порядочные. С юмором. Всегда выручат. Есть теннисные фотографы — Пауль Циммер и Штефан Мацке. У нас пул: если мы с Андрюшей Головановым сняли немца, а они русского — обязательно поделимся. Раньше передавали негативы, теперь проще, скидываем в общий чат.

— Они брали ваши фотографии — и подписывали собой?

— Да. То же самое делали мы. Никаких проблем.

Грех

— Рост у вас какой?

— 197.

— С гостиничными кроватями мучаетесь?

— Да нет, сворачиваюсь калачиком. Вот на голове есть мозоль от ударов о косяки. Я с этим ростом всю Олимпиаду в Лиллехаммере спал в туалете. Как-то умещался.

— Это что ж заставило?

— Изначально планировал вписаться в комнату к Голованову и заму главного редактора Чернышеву. Но она оказалась настолько крохотной, что третьего не вместила бы. А туалет в том же вагончике для прессы — значительно больше. С душем. Все удобства! Правда, без окна.

— Да плевать на окно.

— Так это хорошо, что его не было. Уходя, я выворачивал лампочку. Чтобы никто не заходил. Когда возвращался — вкручивал. Запирался изнутри. Меня ни разу не засекли! Народ не мог понять: два туалета рядом. Один бывает свободным — но в нем темно. Или вечно занят.

—  Нервы на Олимпиадах не выдерживают. В Пхенчхане вы даже разругались с каким-то святым отцом.

— Да, это стыдно... Отец Андрей. Когда много работаешь и мало спишь — психика нарушена. Болезненно воспринимаешь все, что тебе мешает. Особенно скверную организацию.

— В Корее были проблемы?

— Пхенчхан — одна из худших Олимпиад. Во всех смыслах. Сижу на фотографических местах, снимаю Загитову и Медведеву. Хотелось последить до выступления — их взаимоотношения, взгляды, разминку... Вдруг перед объективом — «Черный квадрат» Малевича!

2018 год. Пхенчхан. Евгения Медведева и Алина Загитова. Фото Сергей Киврин
2018 год. Пхенчхан. Евгения Медведева и Алина Загитова. Фото Сергей Киврин

— Что такое?

— Человек в рясе. Я почему-то подумал — католический священник. Сначала высказался по-русски, а продолжил на английском. Обругал человека последними словами. Выдохнул — и снова начал снимать. На протяжении всего выступления священник сидел рядом и твердил: «Простите меня. Простите меня...» Я опять огрызнулся — но выражения уже выбирал приличнее. Так он раз сто повторил: «Простите меня». Я рассказываю — у меня мурашки по коже!

— У нас тоже.

— Приехал домой, остыл. Думаю — Господи! Какой кошмар! Мне было безумно стыдно, поверьте. А в день отлета нас забирают на автобусе, объезжаем несколько гостиниц. И тут заходит отец Андрей.

— Извинились?

— Да. В итоге обнялись, подружились. Отец Андрей сказал: «Сергей, я молился всю ночь за вас. Знал, что вы хороший человек». Он ведь и не виноват был — увидел свободное местечко, ну и пошел. Стюарды должны были остановить!

— До сих пор, чувствуем, вас эта история не отпускает.

— Да. Это грех.

— В туалете вы спали. Вторая по экстриму ночевка в вашей жизни?

— На Олимпиаде в Барселоне укладывался в ногах у двух тассовцев. Потому что Олимпийский комитет разместил нас в 120 километрах от города. Прекрасный отель, море рядом. Но на соревнования не доберешься. Купил матрас, который потом пригодился мне в Лиллехаммере. Три недели жил у коллег. А выматываешься на Олимпиадах так, что становится все равно, где ночью приткнуться — на полу, в туалете...

— Это усталость — но не страх. С ним, настоящим, познакомились?

— 1990 год. В субботу звонок от друзей-спасателей: «Серега, полетишь с нами на землетрясение в Иран?» — «Конечно!» Паспорта уже разрешалось держать на руках. Прежде-то хранили в международном отделе. Могли выпустить раз в три года в соцстрану. Если хорошо себя ведешь.

— Так что в Иране?

— Тем же вечером перезванивают: «Подгребай в Шереметьево, ты в нашем списке». Назначили меня доктором.

— Это почему?

— Офицеры исламской революции бдят. Журналисты не приветствуются. Вот я и раздавал анальгин, валидол. Там, в Иране, почувствовал, что такое семь с половиной баллов.

— Ощущения?

— Спал на земле около выхода из палатки. Была не зашнурована. Меня подкинуло волной — и летел метров десять. Ничего страшнее в жизни не испытал, ни на какой войне — это звериный страх! Ты не знаешь, что делать. Толчок крестообразный. Вверх и параллельно. Просто подбрасывает. А за мной летел черноволосый парень с одеяльцем. Как Бэтмен.

— Всё-то вы замечаете.

— Я же все время «нажимаю» глазами! Мысленно фотографирую! Счастье, лагерь наш был под горой. Потому что большие камни сошли с другой стороны. А то завалило бы.

14 декабря 2016. Москва. Национальная премия в области физкультуры и спорта. Сергей Киврин и Виктор Гусев. Фото Александр Федоров, "СЭ"
14 декабря 2016. Москва. Национальная премия в области физкультуры и спорта. Сергей Киврин и Виктор Гусев. Фото Александр Федоров, «СЭ»

Кража

— Вы отработали 16 Олимпиад. Будет 17-я?

— Очень надеюсь! Но Токио и Пекин — близко. Вот насчет 19-й — вопрос. После каждой Олимпиады даю зарок, что на этом всё. Проходит год — начинаешь думать: где там следующая? Поскорее бы!

— Самая тяжелая?

— Все. А самая омерзительная — в Сараево в 1984-м.

— Что такого?

— Организована была безобразно. Жили мы в квартирах, деревня для прессы. Все наши сувениры вынесли, до последнего значка. Думаю, обслуживающий персонал. Но это мелочи! У меня на фигурном катании украли чужую камеру, которую надо было починить.

— Чью?

— Роберта Максимова. Я отремонтировал, он говорит: «Свою не бери. Что тяжести таскать?» Вот ее и сперли.

— Как?

— Прямо из-под носа. Во время заливки льда увидел на трибуне пару Торвилл — Дин. За них, правда, потом получил премию AIPS. Одной камерой снимаю, вокруг толпа. Сумка с камерой Максимова под ногами. Кто-то подцепил и ушел.

— Не сразу заметили?

— Нет. Тут же помчался в полицию — перекройте выходы! Профессиональная камера! «Нэ можно, друже...» Следом прибежал человек из КГБ: «Это дружественная страна, надо, чтобы Олимпиада прошла хорошо. В Лос-Анджелесе мы бы подняли скандал. Но не в Сараево...» Так и замяли.

— Что дальше?

— Вернулся в Москву. Знакомый фотограф продавал такую же камеру, Nikon 3 с мотором.

— Сколько она стоила при советской власти?

— 2800 рублей. Как половина «Жигулей». А за поездку в Сараево я отдал 1200!

— Это не командировка?

— Да вы что! Мы работали для журнала — но мотались туристами. Еще спасибо говорили, что выпустили. Надеялся, что в Сараево обеды и ужины нам вернут. Ну и гонорар. Так талоны на питание выдали за день до отъезда: «Меняйте у официантов как хотите». Отдал по дикому, невыгодному курсу. Вдобавок сперли камеру. А через несколько месяцев я должен был въезжать в новую квартиру. Денег не было даже на табуретку! Это единственный случай в жизни, когда сидел без копейки.

— Неужели единственный?

— С Наташкой думаем: как же мы проскочили? Не были в нужде вообще! Не считали деньги! Может, потребности скромные. Никогда не испытывали вот этого — «надо подужаться». Но когда украли, я пришел в свой домик — и заплакал!

— Любой заплакал бы.

— Я был один, все на соревнованиях. Просто разревелся! Вдруг звонок в дверь. На пороге Слава Ун-Да-Син, старый папин товарищ. Узнал про мою беду. Бросил съемки — тассовский фотограф! — и пришел утешать с бутылкой «Московской» водки. Как-то в Сочи сидели в аэропорту, шеф фотографов EPA Сергей Чириков — верующий в отличие от меня человек — произнес: «Господу Богу абсолютно неважно, какие мы профессионалы. Это полная фигня. Самое главное — какие мы люди и какие поступки совершаем...»

— Максимов-то все узнал?

— Конечно! Но лишений не испытал. Потому что получил камеру даже новее собственной. Повезло мне, что такую продавали.

Аджубей

— Сколько ж вы зарабатывали?

— В СССР? В среднем — 900 рублей! Всё за счет гонораров.

— Ничего себе. Академики получали 500.

— Да. А Грибачев, главный редактор журнала «Советский Союз», — 450.

— Вам-то коллеги завидовали?

— Не без этого. Особенно Аджубей.

— Тот самый?

— Да. Бывший главный редактор «Известий», зять Хрущева. Когда того поперли, Аджубей сразу впал в немилость. То ли в «Омскую правду» его хотели сослать, то ли еще куда-то к черту на рога. Спас Грибачев, с которым в свое время они написали книгу «Лицом к лицу с Америкой». Взял к себе в журнал «Советский Союз» на должность завотдела публицистики. С единственным условием — публиковаться под псевдонимом.

— Ну и какой был?

— Радин. В честь жены. Дочь Хрущева звали Рада. Некогда один из самых могущественных людей в стране оказался интриганом, мелким и завистливым. Как-то в день зарплаты дождался меня возле фотолаборатории, начал возмущаться: «Сергей, в этом месяце вы получили в два раза больше, чем главный редактор!» Я всплеснул руками: «Не может быть!» А тот, не замечая иронии: «Да! 906 рублей! Я внимательно изучил ведомость».

— Нашли, что ответить?

— Потянул его в сторону бухгалтерии: «Алексей Иванович, идемте скорее, все выясним. Мне кажется, действительно вкралась ошибка. Шесть рублей — ваши...» Или вот случай. В конце 1981-го вызвал главный художник журнала, Александр Житомирский: «Сережа, у нас полоса гуляет, нужна выставочная фотография, которая украсит номер. Подберете?» — «Конечно». Принес свежую съемку из Лилля, с чемпионата мира по тяжелой атлетике. Шесть карточек.

— На выбор?

— Да. А он огорошил: «Поставим все, в рядочек, ну и колонку текста». Я удивился: «Зачем? Вы же хотели один снимок, полосный» — «Очень сложно выбрать. А так тоже будет хорошо смотреться» — «Давайте поднатужимся — и отберем лучший. Жалко неплохие фотографии превращать в спичечные коробки. В журнале их и без того навалом».

— Что художник?

— Побагровел: «Вы отказываетесь?!» — «Нет. Просто выставочные снимки в таком виде публиковать нецелесообразно. Могу другие подыскать, как раз под маленький размер» — «Не надо. Забирайте всё и уходите». Я вышел из кабинета, через пару дней забыл об этой истории. Зря.

— Последовало продолжение?

— В том-то и дело. Вскоре Житомирскому исполнилось 75. Собралась вся редакция, юбиляру вручили грамоту, цветы, самовар. После череды поздравлений громко произнес: «Товарищи, прошу не расходиться». Народ оживился, предвкушая банкет. А Житомирский: «Во время подготовки номера случилось ЧП. Молодой фотокорреспондент, работающий без году неделя, отказался предоставлять свои снимки. Он нам диктует, каким размером их печатать!» Кто-то подал голос: «Какие фотографии?» — «Штангистов». Аджубей в крик: «Возмутительно! Да как он смеет?! Ездил же во Францию за наш счет!»

1981 год. Лилль. Штангист. Фото Сергей Киврин
1981 год. Лилль. Чемпионат мира по тяжелой атлетике. Фото Сергей Киврин

— Ваша реакция?

— Стоял как оплеванный. Когда все успокоились, взял слово: «Летал я на свои деньги. Командировку мне не подписали. И давать фотографии я не отказывался. Меня попросили полосный кадр. Выставочный. Принес шесть, на выбор. А их превратили в спичечные коробки». «Надо еще доказать, что это выставочные кадры!», — огрызнулся Аджубей.

— Чем завершилась экзекуция?

— Полгода меня гнобили. Снимал не спорт, а всякую хрень в рабочих коллективах. Вдруг новость — получаю золотую медаль на World Press Photo в номинации «Спорт». За одну из тех фотографий с чемпионата мира.

— World Press Photo — это как «Оскар» для фотографов.

— Совершенно верно. В редакции вывешивают «молнию», и я сталкиваюсь с Аджубеем. Говорю: «Помните то собрание? Фразу про выставочный снимок? Теперь убедились?»

— Извинился?

— Хлопнул по плечу: «Малыш, не бери в голову. Лучше угости сигареткой. Ты что куришь?» — «Вы же прекрасно знаете — «Мальборо». Я достал пачку: «Пожалуйста...» Аджубей присвистнул: «Ого! У меня на такие денег нет». Демонстративно вытащил «Приму». Я подумал: «Какое лицемерие!» В его кабинете пепельница всегда была набита бычками от «Мальборо». А в кармане носил эту гадость.

Рихтер

— Не считая Сараево — больше с мошенниками не встречались?

— В Болгарии цыгане украли все деньги. Вот это была трагедия! В 1985-м вывез жену с сыном в Варну. Впервые с семьей за границей! Две тысячи рублей обменял, а четыре тысячи шиллингов заработал нелегально. На третий день море нам надоело — решили поехать в городок Толбухин. Что-то прикупить. Взяли «Тройной» одеколон для тестя, какой-то поднос в клеточку... Из сумки вытащили всё, включая паспорта!

— Не осталось ни гроша?

— Ровно 100 левов. А жить надо было 10 дней.

— Почему решили, что цыгане?

— Крутились возле кассы. Потом мы вспомнили.

— Как же в Москву выбирались?

— 30 левов сразу заплатили за фотографии и справки. Я в материальном плане отхожу быстро. Дня три погоревал. А вот Наталью заклинило месяца на два. Так расстроилась!

— А теперь объясните, как советский фотограф мог заработать шиллинги?

— Это мне заплатил Рихтер.

— Мы не ослышались?

— Святослав Теофилович Рихтер. Его племянник был женат на моей двоюродной сестре Тане. Еще студентом я донашивал его английские пиджаки и концертные ботинки. С загнутыми носами от педалей фортепиано. Через Таню попросил сделать обложку альбома — играл Чайковского. Я поехал к нему на дачу. При том, что самого Рихтера ни разу не видел.

— Где он жил?

— На Николиной горе. Я тогда снял портрет Чайковского на фоне незабудок. На эти деньги и собирались кутить в Болгарии.

— С Рихтером так и не пообщались?

— Это к вопросу о моих переживаниях, ребята. Я думал, что все живут вечно! Таких людей упустил! Мог познакомиться с Окуджавой, Рихтером, Высоцким...

— С Высоцким — как?

— Он выступал в редакции журнала «Советский Союз» — я не пошел. Нашлись какие-то дела. Мы готовили материалы о поэтах — я заглянул в Переделкино к Роберту Рождественскому, но до Окуджавы не доехал. Хотя жил он на соседней улице. Да и фотографии Рождественского сгорели!

— Когда?

— В 1993-м. Я был в Лондоне, а на четвертом этаже редакции вспыхнул пожар. Все гикнулось — и мой фотоархив, и папин. Говорили, ответсек Хотинский не затушил сигаретку. А может, вата тлела после сварки.

— Это что же — работ вашего отца почти не осталось?

— Лишь то, что хранилось дома. Вот знаменитая фотография с двумя руками, тянущимися за баскетбольным мячом. Уцелела чудом.

Баскетбол. Фото Владислав Киврин
Баскетбол. Фото Владислав Киврин

— Потрясающая фотография.

— Это икона для меня. Я так и не смог приблизиться. А он спокойно относился. Никогда не говорил: «Мое творчество»... Если кто-то из коллег называл себя «фотохудожником» — папу трясло.

— Этот кадр остался без призов?

— Да собрал все призы, какие возможно. В «Советском фото» была статья об этом снимке. Пришел-то к нему не просто так.

— А как?

— Увидел, как этот американский игрок картинно выставляет руку, чуть назад. Сразу родился в голове кадр. Очень хороший фон — черный. Потому что трибуны не высвечивались, а только площадка. Сейчас спорных мячей почти нет, а тогда разыгрывали часто. Он ждал! Когда прыгал Андреев, длинный, как свечка и расхлябанный — неинтересно. А вот мускулистый Поливода — совсем другое дело! Так совпало. Папа опубликовал всю раскадровку.

Дельтаплан

— За какую фотографию особенно дорого заплачено вашим здоровьем?

— Я боюсь высоты. А в 1989-м заставили делать материал для журнала «Спорт в СССР» о дельтапланеристах. Надо было ехать в Волоколамск, снимать. Ну и летать с ними.

— Ох.

— А как еще снять? Снизу? Это каждый может!

— Неужели полетели?

— Оттягивал до последнего, целый месяц. Вдруг натыкаюсь в коридоре на главного редактора, тот сразу: «Ты поторопись. Дельтапланеристы запланированы в номер». Дома попрощался со всеми, поцеловал жену, сына, колли Лаврентия. Поехал не спеша. Дельтапланеристы меня видят: «О, мы как раз взлетаем». Я не успел пережить приступ ужаса! Рассовал объективы по жилету, на шею две камеры, — и уселся позади пилота. Почти к нему на шею. За мной пропеллер. А сидение как на стадионах, пластиковое. Довольно скользкое.

— Ремень есть?

— Вот и я спрашиваю: «Как пристегнуться?» — «А зачем? Не надо!» Здесь мне стало дурно. Нужно же снимать, вертеться, наклоняться. Страшно боялся уронить что-то.

— Особенно — себя.

— В том числе. Внизу, вижу, коровы пасутся. Церковь. Поблизости другие дельтапланы летают.

— Высота — тысяча?

— Около того. 700 метров точно было. А еще сильный ветер. Полчаса мы болтались. На высоте страх ушел, наступила невероятная эйфория. Снимал с упоением — забыв, что можно упасть или что-то уронить. Кайфовал!

— Чудеса.

— На земле спрашиваю: «С парашютом реально прыгнуть?» Впервые в жизни я был готов и на такое. А пилот мой что-то синюшный. Руки сведены судорогой. Говорит: «Ничего не заметил? Ветер дикий, я еле удержал руль!» Поехал в редакцию проявлять пленку, встречаю своего друга Володю Лагранжа: «Серега, что стряслось? Ты весь светишься!»

— Так что с парашютом?

— Говорят: «Завтра приезжай — будут прыжки». Но к утру желание пропало. В детстве-то я был трус. Пока не поехали с папой и мамой в Ялту. Шли с моря, детский городок. Стенка из досок, а в них прорези для ног. Высотой метра два. Отец смотрит: «Знаешь что? Давай-ка, перелезь. Потом пойдем дальше» — «Я не хочу!» — «Нет-нет, лезь. Мы подождем». Сели, разговаривают. Я понимаю — выхода нет. Как ленивец долез до верха. Надо еще ногу закинуть, собраться. А они делали вид, что не обращают внимания. Хотя наверняка посматривали. Наверное, час все это преодолевал, дрожа от страха.

— Удалось?

— Да! В мире не было счастливее человека! Что-то во мне в ту секунду за одно мгновение сломалось. Я стал другим Сережей Кивриным. Я защищал девочек. Я лупил, меня лупили. Калейдоскоп!

— Вы же коренной москвич?

— С Солянки!

— Самый центр.

— Дядя Гена, сосед по коммуналке выучил драться — в Москве моего детства это было необходимо. Папа привез хоккейные краги. Одну от Бориса Майорова, другую — от Старшинова. Я надевал боксерские перчатки, дядя Гена — вот эти краги. Молотили друг друга. Однажды пробил защиту — он не упал, но заметно пошатнулся. Я понял: если могу свалить его — то уж с дворовой шпаной точно управлюсь. С тех пор — ни дня без драки!

— Серьезные были?

— Особенно сильно наполучал возле Александровского сада. Поджидали не меня, а моего приятеля Саню. Все думали, что он жуткая шпана — а Саня просто боксер. Собирал радиоприемники и регулярно оставался на второй год. В темном местечке неподалеку от «Ударника» ждали люди намного старше нас. Насовали!

— Ущерб приличный?

— Наутро явились в школу — у кого ухо надорвано, у кого глаз подбит. У боксера — губа раздувшаяся. Раньше на такие драки могли прийти с ножами. Но все-таки были правила.

— Беспредельщики случались?

— Я увлекался марками. Так возле высотки на Котельнической здоровенный парень приставил нож к животу и отобрал мой альбом.

Пленка

— Вы из эры пленочных камер — а с ней могло произойти что угодно. Случалось, что пропадала съемка?

— На больное давите?

— На больное.

— У меня был один-единственный случай. Отправили в 80-е на комбинат «Тулачермет». Все снял, вернулся в Москву. Когда проявляешь черно-белую пленку, очень важна концентрация проявителя. Если будет слишком свежий — пойдет контраст. Температура тоже важна. Надо помешивать. От процесса проявки зависел твой успех!

— Верим — вы были строги и бдительны.

— Проявил пленку. Негативы бриллиантовые, как мы называли. Все читается — при этом ровное и прозрачное. В своей кабиночке развесил над ванной сушиться. Крайне радостный отправился домой.

Знаете, у меня до сих пор перед каждым заданием мандраж — вот сейчас-то поймут, какая я бездарность. Всю жизнь так было! А в тот раз выдохнул: поймут, но не сейчас. Утром приезжаю — возле моей кабинки народ. Ночью шла тоненькая струйка горячей воды. Я не перекрыл до конца кран!

— И что?

— Кабинка маленькая. Эмульсия — какашечками в ванной. Все «бриллианты». Мне стало плохо.

— Ничего не исправишь?

— Повезло — я каждый сюжет дублировал на цвет. Цветной пленки давали мало — ты нажимал пару раз. В 1986-м в Москве проходил чемпионат мира по боксу — мне на весь турнир выдали две катушки «Кодака"-400. Это 72 нажатия. На них надо было снять обложку и четыре разворота.

— Без права на ошибку?

— Если нажимал и понимал, что не попал — минут десять приходил в себя! Ты истратил кадр! На московской Олимпиаде я первые дни больше четырех пленок не мог использовать.

— Самому пленку не докупить? При ваших-то заработках?

— Достать очень сложно. Где-то ее воровали, втридорога продавали. А в магазинах не найти.

— Но Тулу вы спасли?

— Что-то уцелело. Пусть и не лучшие кадры. Я выкрутился — еще и похвалили: «Какой молодец, на цвет хорошо снял!»

— Самые сложные погодные условия, в которых работали?

— 2018-й, чемпионат мира по футболу, награждение.

— Вы о дождике?

— Дождик?! Хлынуло как из ведра! Мы были готовы, тучи-то ходили. Камеру и объективы прикрыл специальными чехлами. Едва финал закончился, все расслабились. Сняли чехлы. Бегу к награждению, на мне три камеры. Но как только вышел Путин — включили «душ». Я все надеялся, что у меня вырубит камеры, и это будет поводом уйти. Был мокрый до трусов!

— Вырубились камеры-то?

— Нет! Ни одна! В пресс-центре вынимаю аккумулятор — из камеры льется вода. При этом работает. Что-то уникальное.

— Снимки удались?

— Любопытные. Был хороший момент — Макрон передавал Инфантино Кубок мира через президента Хорватии, прекрасную девушку. Чудесную во всех отношениях. Она успела этот трофей поцеловать!

— Засняли?

— Да.

Полюс

— Помним ваш потрясающий снимок — двое играют в шахматы. Третий заходит, а за ним из-за двери клубы пара...

— Это на Северном полюсе, 1984 год. Апрель.

— Мороз — градусов 40?

— 35. Ветер — 18 метров в секунду.

— На такой стуже аккумулятор садился через десять минут?

— У меня была механическая камера, без аккумулятора. Работала прекрасно. Вот пленка от холода иногда лопалась. Я там застрял на неделю. Полетел снимать, как ученые занимаются спортом. Это тысяча километров от мыса Барроу. Долго не могли туда попасть — прямо перед нами самолет, приземляясь, сломал ногу о трещину на льдине. Упал на брюхо. А мы тем временем катались по тундре. Делали материал про юкагиров, исчезающий народ.

Зимние шахматы. Фото Сергей Киврин
Зимние шахматы. Фото Сергей Киврин

— Какой же вы счастливый человек. Такие пейзажи, такие сюжеты.

— Но все-таки долетели. Везли с собой газовые баллоны. А я тогда курил. Никто не предупредил, что нельзя. Дым коромыслом, жарим рыбу на керосинке.

— Внутри самолета?

— Да. Как не взорвались? Потом захожу к пилотам: один спит, а командир — женщина в возрасте. По прозвищу Полярная чайка. Сидит, вяжет. Вообще не смотрит по сторонам.

— А самолет летит?

— Ну не падает же. Меня это вязание удручило. Отвлек: «Как же?» Она, не поднимая глаз от клубка, произнесла: «Видишь спицу с резиночкой на конце? Чтобы стрелка все время была на нуле. Тогда с курса не собьемся. Управляй!»

— Как здорово.

— До этого я маялся, пытался в иллюминатор разглядеть медведей — а тут появилась работа. Сидел и подкручивал стрелку. Держал курс с «Полярной чайкой». Но сажала она уже сама. Прилетели — и выясняется: никаких ученых нет. Только квартирьеры. Которые работают с утра до вечера.

— Это кто такие?

— Строят лагерь для ученых. А мне надо спорт снимать! Вокруг полярный день, жуткий ветер. Нельзя ничего бросать на лед — сразу трескается. Даже от окурка.

— Почему?

— Солнце прожигает.

— Медведи были?

— Сожрали двух замполитов.

— Не самая плохая судьба для политработника.

— Медведи охотятся на нерпу. Ложатся возле полыньи или трещины, ждут добычу. Самая черная точка — нос. Его закрывают лапой, прищуриваются. Получается не белый медведь, а сугроб. Нерпе нужен воздух — вынырнет на секунду. Медведю вполне достаточно, чтобы подцепить лапой.

— Замполиту тоже нужен воздух? Эти-то как полегли?

— От одного осталась кокарда, от второго — вообще ничего. Просто не нашли. Лагерь большой, меня поселили в радиорубке. 700 метров до другого домика. Категорически запрещено ходить без оружия.

— Из-за медведей?

— Да. Или ракетницу, или винтовку обязан брать с собой. Всегда на домике висит какое-то оружие. А что такое полярный день? Вот ты видишь закат — и тут же восход. Светло круглые сутки. Я вертел в руках винтовку, думал: не смогу же я выстрелить...

— Почему это?

— Жалко медведя. Мне всегда кажется, что с любым хищником договорюсь. Наверное, я наивный человек. Потому что змея на меня напала.

— Про змею еще расспросим. Медведя так и не увидели?

— Нет. Спать невозможно — иду снимать эти закаты. Прихватив винтовку. Два шага делаю — оборачиваюсь вокруг себя. Потом снова. Все белое, сливается!

— Местные говорили — мог напасть в любой момент?

— Да. Медведи заходили даже в поселок Черский на Колыме, откуда мы взлетали. Ужасно холодно, а я не могу работать в перчатках. Мне надо чувствовать камеру голыми руками. Обмораживая пальцы, снял эпохальный закат. А когда вернулся, пошел отходняк. Дикая боль! Начал стонать.

— Кто ж вас осудит.

— А в радиорубке мне выделили самое почетное место — где по стенам фотографии девушек из «Плейбоя». Захожу, все спят, постанываю сквозь зубы. А оказывается, ребята следили в окно, чтобы со мной ничего не случилось. Страховали с винтовками. Наутро подначивают: «Мужики, а кто девушку вчера приводил? Такие стоны были, такие стоны!»

— Руки-то отошли?

— Мизинец был коричневого цвета. Герой Советского Союза Семенов, начальник станции, на прощание говорит: «Не нравится мне твой палец. Вот адрес, в Черском найдешь врача». Этот доктор всех спасал от обморожений. Я летел, разглядывал палец — и мысленно с ним прощался. Видно же, гангрена...

— Все пальцы при вас. Значит, не гангрена?

— Оказалось — нет. Кончик носа тоже был коричневый. Это камера металлическим краем прикасалась. Отыскал нужного доктора, тот поддатый. Мельком взглянул: «Не-е, резать не надо. Вот мазь». Неделю кожа с рук сходила ошметками, словно перчатки. Лет пятнадцать после этого не мог снимать даже при нуле. Мгновенно сводило руки.

— Как родился тот волшебный кадр — с шахматами и клубами пара?

— Когда увидел, что люди в чудовищных условиях вкалывают по 18 часов в сутки, понял — стыдно отвлекать их ерундой. Просить позировать, изображать спорт... Тьфу! Всю неделю камеру не доставал. Работал наравне с ними. Мы заливали трещины на взлетной полосе. Представьте — минус 35, а ты все время с водой.

— Редкое удовольствие.

— Не то слово! Но в день отъезда деваться мне уже было некуда. Объяснил мужикам, что от них требуется. В ответ: «Серега, да не вопрос». И за 40 минут я все снял. Как они в футбол гоняют на фоне круглой палатки, как на тренажере занимаются, как через трещину прыгают. Но главный, запевный, кадр сделал на кухне. Я заметил, что именно там из-за высокой влажности идет пар, когда с улицы открывается дверь. И вот, сидят двое, играют в шахматы. Третий с мороза заходит.

— Блеск!

— Понимаете, в любой фотографии нужен образ. Например, образ шахтера. А не сам шахтер. Тогда снимок цепляет. Здесь то же самое. Клубы пара — это образ холода. Сразу передает настроение.

Гюрза

— Теперь про встречу со змеей.

— Это в Азербайджане. Делал альбом в Габустане. 60 километров от Баку, древняя стоянка человека. Скалистая местность. Были в апреле — самое змеиное время. Кинулась гюрза!

— Боже.

— Честно — я ждал встречи со змеей. Заехали на плато, вид сумасшедший. Мой сопровождающий Муса окликает: «Ты хотел гюрзу увидеть? Вот! Мертвая». Подхожу — она вокруг камня обвилась, не шевелится. Я прошел мимо нее в сантиметрах — не заметил! Хотя вглядывался!

— Настолько сливается?

— Вы даже не представляете, насколько. Вообще не видно. А тут замер: «Ой, правда! Какая огромная!» Толстая, как батон докторской колбасы. В длину — два метра.

— Укус смертельный?

— У тебя есть 20 минут, чтобы сделать укол. А спускаться до музея больше получаса. Вариантов никаких. Муса хотел ее рукой ухватить — я крикнул: «Ты что? Возьми монопод из машины!» Отошел на два шага к автомобилю — и в этот момент она совершила прыжок в мою сторону. Пасть, зубищи — всё у меня перед глазами! Я как кот отскочил со своими двумя камерами!

— Какое проворство.

— Сам не ожидал. Меня испугала — этого ей оказалось вполне достаточно. Хотя могла атаковать и дальше. Я еще успел сделать кадров пять — как уползает. Картинка вошла в книжку. Эти змеи атакуют и уходят, не собираются с тобой сражаться. К слову, Азербайджан — змеиное место. Надо быть аккуратным. Десять лет там работаю.

— Нам говорили — вы любимый фотограф Алиева.

— Мы даже не знакомы.

— Разве не делали про него альбомы?

— Не про Алиева. Я сделал 13 альбомов про Азербайджан. Очень люблю снимать National Geographic. Гораздо интереснее, чем спорт или политика — это вечное! Жизнь! Впрочем, разговор о другом. Я вернулся обмороженный с полюса — и через четыре дня улетел с коллегой в Индию!

— Перепад в 70 градусов?

— 80! Там было сорок с небольшим. Тоже незабываемая командировка. Все газеты Калькутты и Дели сообщили о нашем приезде! Из Союза многие журналисты мотались в Индию — такого приема не было ни у кого. Встречал почетный караул, таможня выстроилась. Девушки в сари с гирляндами вешали на нас цветы. Мы-то увидели все это в иллюминатор — думали, ждут какого-то важняка. Летел с нами депутат, Герой Соцтруда. Да на него внимания никто не обратил!

— Представляем ваш шок.

— Прилетаем — никого не выпускают. Стюардесса заходит: «Москалев и Киврин летят этим рейсом?» Мы приподнялись: «Летим!» — «Выходите, пожалуйста, товарищи...» Только появились на трапе — грянул оркестр: «Трям-трям-трям!» Кто-то выдернул у меня аппаратуру. А накануне товарищи наставляли: «Будь острожен! В Индии воровство...» Хватаю за рукав кого-то из встречающих: «Обокрали!» — «Не волнуйтесь, все уже в машине». В общем, черти что.

— Действительно.

— Поначалу это было приятно. Вскоре стало надоедать. Каждый день пресс-конференции.

— Чьи?

— Наши. Одни и те же вопросы: «Советский Союз поедет на Олимпиаду в Лос-Анджелесе?» Это апрель, о бойкоте еще никто не знал. Потом я давал мастер-класс. Миллионер, который нас принимал, хозяин издательства «Кхелар Ашар», оказался страстным фотолюбителем.

— Вам на беду?

— Может, и на счастье — когда увидел мои работы, предложил: «Сергей, давайте заключим договор. Вы приезжаете на 12 месяцев, я предоставляю вам студию. Гарантирую миллион долларов». За год! В 1984-м!

— Немыслимо.

— Я как в кино — отвечаю: «Не могу, у меня елки...»

— Эх.

— Ну как советский человек может поехать — и где-то получать миллион долларов? Кто бы меня выпустил?

— Что индус планировал вам поручить?

— Проведение мастер-классов. Несмотря на Болливуд и развитую киноиндустрию, с фотографами там полный швах. Нации просто не дано быть фотографами. Стерильные! Не знаю, почему. В конце этот миллионер, господин Чолдари, подарил нам тубусы. В которых лежали его снимки роз.

— Вот это подарок.

— Отпечатки жуткие. Не очень-то он с резкостью совладал. Вещей у нас было много и без тубусов, говорю Москалеву: «Давай в аэропорту около колонны забудем. Сядем в самолет — и когда наберем высоту, схватимся за головы: все пропало!» А с нами летел тот индус, который организовывал прием.

— Прокатило?

— Разыграли сценку — так индус кинулся к стюардессе. Она к пилоту.

— Посадил самолет?!

— К счастью, нет. Дал радиограмму в аэропорт — отыскали тубусы, прислали в Москву. Прямо в редакцию. А в ноябре сам Чолдари прибыл к нам с визитом — так мы его мутные снимки развесили по стенам редакции.

— Овечкину за хоккейный урок заплатили, кажется, 28 тысяч долларов. Ваши мастер-классы в Индии стоили бы столько же?

— Кому там платить? Бедная страна! Хотя, возможно, это были бы уроки для богатых. Или самому Чолдари приятно было бы иметь рядом такого собеседника, у которого мог учиться? Не знаю!

Уроки

— Самые крутые деньги, которое получили за свои уроки?

— Если я скажу, как у нас платят за уроки, вы упадете со стула.

— А вы скажите.

— Шесть лет я преподавал в МГУ. На платном отделении. Неудобно было отказывать Ясену Засурскому, которого очень люблю. Даже не уточнял, сколько мне платят!

— Не получали?

— Что-то падало на карту — но мне всякие гонорары туда отправляют. Здесь принципиальное мое отличие от Андрюшки Голованова с его буржуазной хваткой. У меня-то хватка социалистическая. Раньше никогда не спрашивал. Теперь буду. Когда Засурский ушел с поста декана, ко мне на дачу заехала куратор курса. Между делом говорит: «Сережа, в этом году изменения не в лучшую сторону. Сократили оплату ваших часов...» — «А сколько было?» — «800 рублей занятие. Стало 300».

— Батюшки.

— Отвечаю: «Милая, извини. Я средний фотограф. Но не помоечный». Лучше в это время поснимаю или почитаю что-нибудь. Да и вообще не люблю преподавать!

— Нам казалось — у вас призвание. Ученики отзывались с восторгом.

— Как-то позвали к Прудникову в школу фотографии, там взрослые люди. На первом занятии вопрос: «Сергей Владиславович, а научите нас отличать хорошую фотографию от плохой». Говорю: «Все, спасибо. До свидания. Больше мы с вами не увидимся».

— Почему?

— Если люди задают такие вопросы — значит, еще не дочитали «Буратино». Начните с этой книжки — постепенно придете к «Преступлению и наказанию». Затем — к Сэлинджеру. Тогда самим станет ясно, где хорошая фотография, где плохая.

— Ушли?

— Да. Периодически бывают мастер-классы для Canon. Мы же с Головановым амбассадоры Canon. Ездим по стране, что-то показываем. Но там вменяемые люди.

— Считается, быть амбассадором такой фирмы — высокая честь. Какие блага все это за собой влечет? Аппаратура выдается задаром?

— Да. Ты можешь брать любую камеру и любой объектив. На любое время. Камера-то есть — а работы нет! Сейчас никому ничего не нужно!

— Из-за пандемии?

— До пандемии что-то было — но тоже не особо. С исчезновением журналов наша профессия почти закончилась. Всё! Canon сделал камеру, которая снимает видео такого уровня, что делаешь стоп-кадр — и можно ставить на журнальный разворот. Качество позволяет. Потихонечку все превратились в видеооператоров.

— Вы это говорили нам на Олимпиаде в Сочи. Приведя в ужас.

— Но ведь так оно и происходит!

— Когда профессия умрет окончательно?

— Года через два-три. Фотографов не останется. Все начнут снимать видео.

— Чем же вы будете заниматься?

— Это вопрос. Может, разговаривать с ангелами. Если не с чертями... Сейчас нормальной фотографической жизнью живут только люди, которые трудятся в агентствах. Вот там есть деньги куда-то послать фотокора. У газет уже нет. Журналы почти все закрыты.

Братство

— За место с коллегами драться приходилось?

— Никогда.

— Всегда спасал рост?

— Я в толпе не работаю. Пусть место будет хуже — но мое. Смотреть, как дерутся другие, мне неприятно. У нас есть негодяи, нерукопожатные люди, отвратительные. В папину бытность, когда не было зеркальных камер, «кремлевский пул» мазал друг другу вазелином объективы. Ты смотришь в видоискатель — все резко. А карточка выходит размытая. Это в зеркальных все сразу бросается в глаза.

— Намазать можно незаметно?

— В толпе-то? Проще простого. Достаточно разок провести пальчиком. При этом улыбается тебе, разговаривает...

— Убирали конкурентов?

— Да. Но сейчас у нас братство. Мне даже кажется — большее, чем у «писателей». Друг другу всегда помогаем. Среди современных фотографов есть настоящие звезды — Саша Федоров, Даша Исаева, Леша Филиппов, Володя Астапкович, Сергей Бобылев... А Володя Песня? Знаете, что заставило его переключиться на фото?

— Что?

— В 2000 году мы съездили с волейбольной сборной на Кубу. Необычайный воздух, старые автомобили, пейзажи. Рай для фотографа. Драйв! Вся жизнь на улице — и особый свет от океана! Люди совсем другой пластики. Когда это видишь — тебе хочется снимать, а не писать. Как-то проезжали порт — негры разгружали муку. Чума! А мы едем на тренировку. Не скажешь же всему автобусу — «стоп!» Хотя... Гену Шипулина можно было попросить. Он замечательный.

— Как и все волейболисты.

— Точно! Какие бы великие ни были — очень земные. Сережа Тетюхин, мегазвезда, изумительный человек. А Жиба, бразилец? Это Пеле волейбола!

— Знакомы?

— Мы не то что друзья. Я подарил ему диск — как он играл в России за «Искру». Потом Лондон, Олимпиада. Вот-вот начнется первый матч с бразильцами. Жиба увидел меня на другой стороне среди фотографов. Перепрыгнул через бортики — прибежал обниматься!

— Лондонский финал пересматривали?

— Ни разу. Я в прошлое никогда не возвращаюсь. Володя Мусаэльян меня за это ругал. Я опубликовал безрадостную фотографию Советского Союза. Серую такую. Мусаэльян сказал: «Ты вспоминаешь только плохое». Но ведь так и было!

— Все серое?

— Любви-то там не было. Я попал в кашу из партийцев, карьеристов, бездарей и малограмотных людей. Которые подсиживали друг друга.

— В журнале «Советский Союз»?

— Да. Выделялись зубры интриги — вроде Аджубея. А я молоденький парень. Но крепкий. Держал удар. В 1937-м меня расстреляли бы, естественно, за мои выходки и слова на собраниях. А они терпели. Потому что «крючка» не было. Я беспартийный, не пьяница, не дебошир. Зацепиться не за что. Наказывали как могли.

— А как могли?

— Делали невыездным. В 1987-м попал в сотню лучших фотографов, которые снимали серию «Один день СССР». Но кто-то «стукнул». Накануне командировки в реакцию явились из военкомата и увезли меня в Хабаровск на сборы.

— Такая серия, что за честь ее отснять?

— Был проект у американцев — «Один день США», «Один день Японии», «Один день СССР»... Сто фотографов разлетаются по стране. Снимают 24 часа в сутки. Всё, что хотят. Потом сдают пленки — и получается альбом. Потрясающая идея!

— Заплатили бы прилично?

— 400 долларов. Хотя меня деньги никогда особо не волновали. Сами приходили.

— Какой город собирались снимать?

— Шевченко. Закрытый для иностранцев. Там атомная электростанция.

— Вы вспомнили личного фотографа Брежнева, легендарного Мусаэльяна. Умершего месяц назад. Дружили?

- Да, много общались. Знаете, как он умер? Володя — голубятник, обожал своих птиц. Давным-давно у него было шунтирование. Еле спасли — одна из первых таких операций. А сейчас будто чувствовал! Всех голубей раздал друзьям. Разрушил голубятню на даче. Прямо накануне кончины.

— До слез.

— Вдруг прилетает его голубь! Мусаэльян сел на лавочку, стал кормить — и умер. Представляете, смерть какая? С крошками в руках... Снимешь такой фильм — скажут: «Ну зачем? Не бывает же». Бывает!

Володя не только огромный талант. Еще образец фантастической порядочности. Неважно, кто тебя допустил — Брежнев или Муссолини. Если ты взялся в это играть, не имеешь права предавать тех, кто тебе поверил. Поэтому ничего плохого про Брежнева он не говорил. Посмеивался над слабостями — к теткам Леонид Ильич был неравнодушен. Автомобиль любил водить. Но он был добрый мужик, судя по всему. Мусаэльян ни одного снимка не опубликовал, где была бы непрезентабельная поза. А другой фотокор попал домой к Галине Брежневой. Пришел с водкой, напоил — и снял, как она танцевала на столе. На фоне отцовского портрета.

— Фотография известная. Мы думали, автор — какой-то англичанин.

— Нет. Наш человек. Допускаю, фотография историческая. Но это нечестно.

— Вам такое предлагали?

— В какой-то момент началась охота на Тарпищева. Причем охотился человек, которого я знаю и хорошо к нему отношусь — Саша Минкин. Я тогда снимал «Большую шляпу». После каждого турнира вечеринка. Все квакнут — начинаются песни и пляски. Ко мне обратились из какого-то журнала — сними Тарпищева в похабном виде. Предлагали большие деньги. Я ответил: ни за что! Прибавляете еще шесть нулей — это ничего не изменит.

Война

— Как вы оказались на войне в Чечне?

— Сначала ездил от «Лос-Анджелес таймс», потом — «Нью-Йорк таймс». Спорт их мало интересовал. В основном горячие точки и демонстрации.

— Хорошо платили?

— Ставка стандартная — 250 долларов за съемочный день. И неважно, где ты работаешь — в горячей точке или в Москве.

— В Чечне насмотрелись всякого?

— Меня дважды чуть не расстреляли за то, что снимал, как рынки «чистят».

— Как это?

— Подъезжают к женщине на БТР. А я фотографирую. Так меня вели на расстрел. На полном серьезе.

— Что спасало?

— Сам я терял дар речи. Но меня отбивал Сережа Лойко, переводчик. Кричал: «Это американец, он не понимает ничего! Отпустите его!» Меня отпускали. 1995 год.

— Если б переводчик не вмешался — могли бы действительно расстрелять?

— Да. Там убивали легко. На войне никто не церемонился — что наши, что чеченцы. Володя Яцина, с которым учились, погиб. Феликса Зайцева, работавшего со мной на «Лос-Анджелес таймс», расстреляли вместе с товарищами.

— Как случилось?

— Яцина попал в зиндан. Видно, его «сдали». Поехал от канадского журнала, тут же взяли в заложники. Не успел ничего снять. Провел в яме несколько лет. У него были слабые ноги, получил ревматизм. Когда началось наше наступление, пришлось менять дислокацию. Из одного зиндана перевозили в другой, через лес, в горы. А он идти не мог — ну и расстреляли. А Феликса высадили из автобуса и прямо около остановки убили.

— Как?

— Да очень просто. Ехал автобус с беженцами, тормознули боевики: «Русские есть?» — «Есть» — «Выходи». Всё! Но я чувствовал себя в опасности среди федералов больше, чем среди боевиков.

— Ну и новость.

— После хотели взять интервью у Шамиля Басаева. Нам сказали: «Не надо туда ехать». Но у нас был американский аутист-корреспондент: «Нет-нет, я хочу!» Погнали. Слава богу, обстреляли наши же — дали очередь перед машиной. Мы с поднятыми рукам пошли к высотке — солдатики узнали, что у нас есть спутниковый телефон, все стали звонить домой. Отпустили — но предупредили, что ехать туда не стоит. Потому что трасса заминирована.

— Это где было?

— По пути в Ведено. Потом мы все равно отправились в Ведено другой дорогой — приехали к дому дяди Басаева. Вечером за столом сидели 11 человек. Женщины, дети. Пили чай. Авиационная бомба прямым попаданием накрыла этот дом. Диаметр — огромный. У меня осколок лежит, я вам потом покажу. Прилетела вот такая «дуся» и всех уложила. Включая соседей. Кирпича не осталось. Я сделал фотографию, совершенно потрясенный. Как раз после этого случился Буденновск.

— Один из нас с первой чеченской привез том «Войны и мира», в котором застрял осколок. Что вы привезли — кроме своего осколка?

— Простреленную в нескольких местах каску. Лежит наверху, в кабинете. Тоже покажу.

— Каска собственная?

— Нет, у меня каски не было. Зато был тяжелый бронежилет. Однажды попали в передрягу. В районе Ведено. Бои закончились, наши отбили какое-то село. Беженцы кучковались возле части. Их всех обещали вернуть в деревню на «КАМАЗах». Мужчин там не было. Сфотографировал все это — и думаю: надо снять сюжет, как они возвращаются домой. Поехали вперед. Гора с редким лесочком, «зеленка». Речка с валунами, чуть поодаль — другая гора. Через речку понтонный мост. «КАМАЗ» может по нему проехать, а на «Жигулях» никак. Двинули обратно. А по нам начали стрелять!

— По машине?

— Да. Выскакиваем, прячемся за валунами. Потом бежим в лес. А стрельба продолжается! Даже понять не можем, кто бьет — то ли федералы, что ли чеченцы. Деревья как бамбук — бессмысленно прятаться. Не знаем, что делать. Вроде огонь прекратился — а как выходить? Слышим звук — от понтона идет БТР. Лойко не растерялся — выскочил на дорогу в голубой каске.

— Могли свои положить.

— Вполне. Оружие на него наставили сразу. Но как-то нашел слова: оттуда идет стрельба, проводите нас... Они развернули пулемет, дали очередь в ту сторону. А нас провели под прикрытием. Мимо убитой лошади с телегой.

Беслан

— Война дарит сильные кадры?

— На войне крайне сложно сделать стоящий кадр. Вот кино — другое дело. Идет страшный бой, человек пригнулся — а как это передать через фотографию?

— Вы работали в связке с американцами?

— Да, пишущие — американцы. Лойко, переводчик, — из Москвы.

— В Беслане работали с ними же?

— Да. От «Нью-Йорк таймс».

— Весь ужас видели своими глазами?

— Мы жили практически во дворе этой школы. Сняли рядом квартиру. Окна выходили так — можно было снимать с кровати. Накануне выпустили 16 человек. Женщин с детьми. Моему американцу, бывшему морскому пехотинцу, приспичило взять у них интервью.

— Такое возможно?

— Ему казалось — возможно. А я привязан к пишущему — не могу отдельно работать! Должен иллюстрировать его сочинения. Поехали по этим адресам.

— Но вы-то понимали, что никто говорить не будет?

— Разумеется. К ним даже не подпустили. Люди из ФСБ стояли около калиток. Не прорвешься! Вдруг грохот.

— Штурм?

— Да. Долбанул танк — а мы с другой стороны, где железная дорога. Стоим на перекрестке. Ничего не видно.

— Тот самый удар, которого никто не ожидал?

— Ну да. А что произошло на самом деле? Объявили короткое перемирие. Чтобы МЧСовцы забрали убитых со двора. Там лежали трупы. А школу окружили ополченцы. С двустволками, с «Сайгой»... Родные заложников!

— У кого-то сдали нервы?

— Судя по всему — да. Или случайно нажал на спусковой крючок. Что спровоцировало взрыв и ответный огонь. Потом танк шарахнул.

— Если б не тот выстрел — жертв было бы намного меньше?

— Не исключено. Когда начался штурм, мы оказались от него отрезаны, попасть к школе уже никак не могли.

— Это беда для репортера.

— Схватил попутку — помчался в госпиталь. Американцев бросил. Сообразил: если буду с писаками — вообще ничего не сниму. Дядька на «шестерке» меня взял. Проезжали улицу, которая простреливалась отовсюду. Весь зад «Жигулей» был в дырах! Не представляю, как проскочили.

2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин
2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин

— Это чудо.

— Еще какое! Шквал огня! Били и с одной стороны, и с другой. Но снять всю драму от и до не удалось. Может, и к лучшему. Потому что работать было невыносимо. Душили слезы.

— Вы говорили, что чувствовали — в Беслане вас ненавидят.

— Я имел в виду родственников детей, взятых в заложники. У меня до сих пор в ушах страшный вой, который в те дни стоял в Беслане. Люди не просто плакали — они выли. И женщины, и мужчины. А рядом ты, щелкопер с фотоаппаратом. В качестве дополнительного раздражителя. В такой момент сам себя начинаешь ненавидеть. Вот тогда и сказал: «Больше в горячую точку ни ногой».

— В школьный зал после штурма заходили?

— Да. Я по всему зданию успел пройти. Даже на чердак пробрался, оттуда кое-что снял. Трупы уже убрали. Но ботинки потом отмывал часа два.

— От крови?

— От мозгов. Оказывается, у человека они очень жирные. Холодной водой сложно смыть.

— Трупов там вообще не видели?

— Их вынесли во двор, прикрыли. Мои американцы рванули туда, фотографировали. Но я такие вещи не снимаю. Для меня это табу. Как и в случае с Галиной Брежневой.

— На похороны в Беслане остались?

— Нет. Там при мне только одного мальчика хоронили. Меня попросили снять. А утром мы улетели.

— Мы видели ваши снимки из больницы, где оперировали пострадавших.

— Это уже в Москве. Многие детишки были при смерти, и родители решили их крестить. Позвали батюшку, тот зажег свечи. Самый сильный кадр — на фоне свечей у кровати мальчика стоит мама в белом халате. За несколько дней постаревшая на 20 лет.

2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин
2004 год. Трагедия Беслана. Фото Сергей Киврин

— Он выжил?

— Я не знаю.

— Были с тех пор в Беслане?

— Нет. И вряд ли буду. Не хочу.

— Вы, пройдя горячие точки, остались атеистом?

— Я агностик. Не верю в познаваемость мира. Его объяснить нельзя. Не могут объяснить ни атеисты, ни верующие.

— Неужели не было в вашей жизни случаев явного проявления Бога?

— Как вам сказать... Я горел. Тонул.

— Про такие истории мы еще не расспросили. Говорите немедленно!

— Горел я в четыре года. Бабушка забыла выключить плитку — от занавески полыхнул дом. А все спали. Очень хорошо помню, как дядя Егор выносил меня через горящие двери. Я совершенно не испугался. Было даже интересно! А бабушка лежала под яблоней с инфарктом. Огромное количество пожарных и зевак. Им давали вещи, какое-то столовое серебро, — они брали и уходили...

— Второй случай?

— Чуть позже с мамой уехал в Ялту. Собрались в Ливадию, подошли к шаланде. Это широкий катерок. На мне была камера «Киев» и полотенце. Без спросу решил зайти первым, а в это время шаланду волной чуть оттолкнуло от причала. Шагнул мимо.

— Стали тонуть?

— Хуже! Зацепился руками за борт. Спустя секунду меня расплющило бы о причал. Но рядом оказался какой-то фронтовик без руки. Единственной ухватил меня и выдернул обратно. Будто щенка. До сих пор помню его коричневый пиджак, залысины и орденские колодки. Еще синюю краску шаланды. Через мгновение раздался треск — шаланду этим самым бортом двинуло о пирс...

— Бедная ваша мама.

— Она потеряла дар речи. А я повзрослел сразу на несколько лет. Хотя даже испугаться не успел.

— В сознательном возрасте что-то похожее было?

— Вернулись с женой из Таиланда. Только приземлились — там цунами! До этого в 2001-м я был в Нью-Йорке на US Open. Прилетел в Москву — и увидел по телевизору, как рушатся башни.

— Могли там оказаться?

— Должен был. Сколько раз приезжал в этот город — все откладывал, не успевал туда зайти. В последний день наконец собрался поснимать Нью-Йорк сверху, рассчитал: до самолета успеваю! Внезапно выясняется — в 8 утра надо снимать в Рокфеллер-центре Винус Уильямс. Куда денешься? Пошел!

— К башням не успели?

— Ладно, думаю, в следующий раз. Пловец Иан Торп в этот день вышел из гостиницы в 9 утра, направился к башням. Вспомнил — забыл фотоаппарат! Вернулся — и это спасло. Все рухнуло, когда с камерой подходил к башням.

Топ-5

— Пять главных фотографий в вашей жизни.

— Есть снимок, который по глубине приближается к папиному. Наполнен простотой и философским смыслом, называется «Талант и поклонники». Снял в Междуреченске, по диагонали. Огромная толпа зрителей — и одинокий лыжник. Вообще-то свои спортивные фотографии я не очень люблю. Но некоторые действительно дороги. К примеру, падение Энди Роддика, в ту пору первой ракетки мира, на Уимблдонском турнире.

«Талант и поклонники». Фото Сергей Киврин
«Талант и поклонники». Фото Сергей Киврин

— Кажется, вы года три за этим кадром гонялись.

— Да! Я давно выстроил его в голове. Но снять никак не удавалось. То мяч улетит, то теннисист завалится не под объектив, а в другую сторону. На Уимблдоне часто падают: корты травяные — люди не боятся. В итоге три года подряд специально ездил на турнир, ловил момент. И дождался — с Роддиком все идеально совпало.

Падение Энди Роддика. Фото Сергей Киврин
Падение Энди Роддика. Фото Сергей Киврин

Или фото Винус Уильямс на «Кубке Кремля». По диагонали, с потолка, на красном фоне, во время подачи. Главное, снял не стандартную фазу — на замахе, с мячом. А после. Фотография абстрактная. При этом узнаваемая — благодаря белым косичкам Винус. Без них эффект был бы уже не тот. Вы, кстати, в курсе, что отец сестер Уильямс — фотограф?

Винус Уильямс. Фото Сергей Киврин
Винус Уильямс. Фото Сергей Киврин

— Нет.

— Мы с коллегами над ним посмеивались. Финансовые возможности семейства позволяли купить какую угодно камеру. Но отец из года в год пользовался маленькой, любительской. Мотался на все турниры и с трибуны снимал объективом 70-200. Который с такого расстояния не добивает. А у меня с Винус была своя история.

— Это какая же?

— Работал с ней американский фотокорреспондент, мой приятель. Как-то подходит на «Кубке Кремля»: «Винус дом построила, хочет оформить. Подскажи, где в Москве картины купить?» Вечером, когда игровой день закончился, сели в машину, поехали в галерею. Но там полотна серьезные, ценник — от 100 тысяч долларов и выше. Уильямс попросила найти что-нибудь подешевле.

— И куда отправились? На Арбат?

— Нет, на Крымский вал, где на улице возле ЦДХ художники продавали свои работы. Ходим, смотрим. Я замечаю грузина. Одет бедно, худющий, щеки впалые. Наверное, дня четыре не ел. А картины чудесные, а-ля Пиросмани. Понимаю — человеку нужно помочь. Говорю Уильямс: «Обратите внимание, очень хороший художник».

— Заинтересовалась?

— Подходит ближе, вижу — глаза загорелись. Спрашивает: «How much?» Он по-русски еле слышно отвечает: «50 долларов». И тут же добавляет, опустив глаза: «А впрочем, сколько дадите...» Я перевожу: «Одна картина — 200 долларов». Уильямс: «Отлично! Беру! Семь!» Грузин, получив почти полторы тысячи, чуть в обморок не свалился от счастья. К нам сразу другие художники потянулись, стали наперебой свои работы предлагать. Где-то даже краски не успели просохнуть. Одну из таких картин Винус купила — с подсолнухами в стиле ван Гога.

— Никто из художников ее не узнал?

— Нет.

— Так мы о главных снимках не договорили. Еще два осталось.

— Четвертый — полюс, зимние шахматы. А пятый... Синхронистка Ольга Брусникина, которую фотографировали с Андрюшей Головановым. Под водой, с тремя золотыми медалями.

— Где?

— В открытом бассейне на Семеновской. Осень, холодина. Голованов стоял наверху, за свет отвечал. А я разделся до трусов, взял пленочную камеру, которой можно снимать на трехметровой глубине, и нырнул. Когда человек под водой выдыхает, из носа идет шлейф, напоминающий соплюшки. Некрасиво. Но и пузыри нужны, без них непонятно, что это подводная съемка. Тогда с Олей договорились: она делает выдох — и потом улыбается.

Ольга Брусникина. Фото Сергей Киврин и Андрей Голованов
Трёхкратная олимпийская чемпионка по синхронному плаванию Ольга Брусникина. Фото Сергей Киврин и Андрей Голованов

Премии

— Премий у вас много. К какой прилагался самый внушительный чек?

— В год столетия волейбола ФИВБ объявила конкурс на лучшую фотографию. Первый приз — 50 тысяч долларов. Я выиграл. Пусть нескромно прозвучит, но в победе не сомневался.

— Почему?

— Тогда мало кто умел снимать волейбол. Это очень сложно, там нет владения мячом. Если хочешь снять по-настоящему классный кадр, а не просто игру на сетке, можно просидеть в зале месяц, два, три.

— Самый неожиданный успех собственной фотографии?

— Это моя первая премия — AIPS Adidas Canon, 1981 год. Финиш на Играх в Москве двукратного олимпийского чемпиона Мируса Ифтера. Снимок стараюсь никому не показывать.

Двукратный олимпийский чемпион Мариу Ифтер из Эфиопии на финише. Фото Сергей Киврин
Двукратный олимпийский чемпион Мирус Ифтер из Эфиопии на финише. Фото Сергей Киврин

— Что так?

— Не вижу в нем художественных достоинств. Ну, бежит эфиоп с поднятым кулаком, празднуя победу. Что особенного? Да подобных кадров миллион! Я и посылать-то его не хотел — настоял Женя Миранский. На московской Олимпиаде мы работали в паре, вот и решили отправить на конкурс совместные фотографии. Договорились — кто бы из нас ни выиграл, деньги пополам. А сумма внушительная.

— Сколько?

— 8 тысяч франков! По тем временам — целое состояние. Отобрали несколько фотографий. А ту, с Ифтером, я в сторону отложил. Женя спрашивает: «Почему ее не посылаешь?» — «Не нравится» — «Ты что?! Хороший кадр!» Запихивает в конверт, я вынимаю, он обратно сует... Порвали! Так он не поленился, прозрачным скотчем заклеил. Вот этот снимок и признали лучшим. Знаете, что самое парадоксальное?

— Что же?

— Почти всё, за что я получал призы, на персональных выставках не показываю. Это довески. Их вытесняют гораздо более интересные кадры. Но они ничего не выигрывают! Ни-ког-да!

— Странно.

— Есть фотографии, которые имеют бешеную популярность. Например, на соревнованиях по плаванию снял с балкона 800-м объективом спортсменку в цветастом купальнике. Получилась эдакая мозаика под водой. Снимок хвалят, кучу лайков в интернете собирает. А на конкурс посылаю — мимо сада.

— Но почему?

— Во-первых, любой конкурс — вкусовщина. Во-вторых, среди членов жюри часто оказываются люди, которые в фотографии мало что смыслят. Как студенты, пытающиеся понять, чем хороший снимок отличается от плохого. Но те честно спрашивают, а эти надувают щеки, делают вид, будто разбираются. Дилетанты!

— Победный снимок на World Press Photo тоже не склонны переоценивать?

— Разумеется. Выиграл я, наверное, потому, что так тяжелую атлетику прежде никто не снимал. Упор был на падениях — снаряда или спортсмена. А здесь другая конфигурация — схватка человека со штангой. Он вцепился в нее и держит до последнего, надеясь, что еще сможет поднять.

 — У вас одна премия World Press Photo. А у гражданина из Челябинска — четыре. Есть объяснение?

— Зовут его Сергей Васильев. Обожает голых женщин фотографировать. Не каждый будет этим заниматься, да еще на конкурс посылать. Мне намного интереснее снимать что-то неповторимое. Жизнь. Эмоции. Драмы.

— Ясно.

— Любую псевдохудожественную фотографию, в том числе студийную, легко скопировать. Да, тело бывает разное. С привлекательными формами и не очень. Но голые тетки будут и через тысячу лет. Если Земля не налетит на небесную ось. А что-то эпохальное можно запечатлеть только здесь и сейчас.

— Обнаженную натуру никогда не снимали?

— Разочек было. После того, как российских атлетов обвинили в допинге и прочих грехах, Голованов придумал проект под названием: «Нам нечего скрывать, но есть, чем гордиться». Спортсмены позировали голыми. Причинные места прикрывали собственными фотографиями, сделанными во время их выступлений. Андрюша почти все снял сам, а мне достались биатлонисты.

— Лучше бы биатлонистки.

— Они тоже были. Правда, не самые известные.

— Как вели себя перед камерой?

— Поначалу смущались. Я сказал: «Девчата, расслабьтесь. Воспринимайте меня как старенького доктора». Сработало! А парни вообще без лишних слов скинули одежду, даже не ожидал. Потом выяснилось, что видели похожую фотоссесию то ли шведского лыжника, то ли биатлониста. Захотели так же — красиво и не пошло.

Гении

— Как-то вы обмолвились в интервью: «В плане работы я непримиримый, тяжелый человек». В чем выражается?

— Я категоричный, нетерпимый, максималист. Со мной действительно сложно. Хотя с Головановым не легче. Мы антиподы. Плюс и минус. Во всем! Я знаю, как не надо. А он знает, как надо. Но это не мешает уже 36 лет работать вместе.

— Ссоры бывают?

— Да постоянно! Я 1955 года рождения, Андрюша — 1962-го. Первые годы он еще зеленый был, вел себя тихо. Прислушивался к мнению старшего. А как оперился — всё. Прорезался голос. Последние 30 лет чуть не каждый наш разговор заканчивается ссорой.

— Разбежаться могли?

— Несколько раз пытались. Но поняли — нереально. Слишком тяжело делить имущество. К тому же вдвоем больше успеваем. У нас уже такое взаимопроникновение, что в резких переменах нет смысла. Помню, стоял на ипподроме, ждал, когда вынесут аккредитацию. Мимо шел какой-то человек, крикнул охраннику: «Пропустите, это известнейший фотограф! Андрей Голованов!» Я не растерялся: «Не совсем он. Но и не худшая его часть».

— Ильф с Петровым до последнего дня были на «вы». Не ваш случай?

— Это вообще не про фотографов. Мы все друг с другом на «ты». Независимо от возраста, должности, званий. Настоящий фотограф никогда не будет важничать, строить карьеру, отсиживаться в штабе. Он всегда с солдатами на передовой. А там на «вы» нельзя.

— Кто для вас гений в этой профессии?

— Например, Дмитрий Зверев. Или канадец Грегори Колберт. Его проект «Пепел и снег» — что-то феноменальное. Запредельный для меня уровень. В чем их гениальность? Они создают мир. Мы же его просто фиксируем, на кнопочку нажимаем. У нас техника, не искусство.

— О чем думаете, глядя на работы Энн Лейбовиц?

— Легче всего примкнуть к чужой славе. Если снимаешь звезду, да еще в неформальной обстановке, тебе уже процентов на 60 обеспечен успех. Лейбовиц рано попала к «Роллингам», долго тусовалась с ними, ездила на гастроли. Здесь только полный идиот ничего не снимет. Ну а дальше по накату.

— Вы говорили — легендарный снимок Че Гевары сделал самый беспомощный фотограф на свете.

— Да. И такое случается. Тот кубинец прошел всю революцию, был допущен к Кастро, Че Геваре. Они боролись с режимом, он снимал. Но на выходе — зеро. Я был на его выставке в «Гараже». Работы очень слабые.

— Удивительно.

— Ну не дано человеку фотографировать. В то же время именно он — автор уникального фото, которое знает весь мир. Могу ли я после этого говорить, что человек снимать не умеет? Нет! Я-то такого кадра не сделал. Значит, сиди и не петюкай.

Хомич

— А Юрий Рост? По вашим словам, что-то он прошляпил в раздевалке баскетбольной сборной на Олимпиаде в Мюнхене.

— Мне кажется, не тот объектив поставил. Нужен был пошире. Но ключевая ошибка в другом. Юра снимал в раздевалке, когда решение о результате финала еще не было принято. Зафиксировал какие-то переживания. А нужны были образы этих переживаний. Квинтэссенция. Апогей. У него — промежуточные моменты. Наверное, из-за того, что поддался эмоциям, волновался, разговаривал с игроками. А надо было раствориться. Стать божеством, которое из космоса отстраненно наблюдает за мышиной возней. Вот тогда будут сумасшедшие кадры. Но!

— Что?

— Рост — литератор, у него чудесные книги. Быть еще и гениальным фотографом он не обязан. Хотя у Юры есть роскошные снимки, которым по-доброму завидую. Академик Сахаров на кухне, Давид Кипиани в чаше стадионе, плачущий мальчик... Ну и наконец главное.

— Так-так.

— Он единственный в мире, кто сумел проникнуть тогда в раздевалку нашей сборной. И уже этим велик. Ни у кого нет — а у него есть.

— Алексей Хомич был хорошим фотографом?

— Я очень любил дядю Лешу, относился к нему с огромной симпатией, но его фотографии в памяти не отложились, честно. В журнале, где нужно разрабатывать темы, снимать на разворот, ему было бы сложно. А в газете — нормально. Во время футбольных матчей мы частенько стояли рядом, за воротами. Но если я 90 минут смотрел в свою дырочку, думая лишь о том, что надо снять, то дядя Леша с упоением погружался в игру. Обсуждал вратарские ошибки, сэйвы, место команд в таблице. Для профессионального фотографа — вещь недопустимая.

— На поле это был Тигр. А в жизни?

— Какой Тигр? «Леди и гамильтоны»!

— Кстати! Рассказывал вам Хомич эту историю?

— Как в 1945-м в турне по Великобритании на банкете вышел к микрофону и произнес: «Леди и гамильтоны»? Нет. А спрашивать было неудобно. Дядя Леша — он такой, дружелюбный, но простоватый. Одевался скромно — кепочка, плащ-макинтош...

— Прекрасные люди вам встречались.

— О, да! Вы слышали о Саше Конькове, фотокоре ТАСС?

— Нет.

— Легендарная личность. Дважды невыездной Советского Союза!

— Такое бывает?

— Сначала в Америке отличился. Напился на приеме, устроил дебош. Стал невыездным. Но Саша был замечательным фотографом и веселым человеком, все его обожали. Лет через пять амнистировали, отправился с каким-то оркестром в Копенгаген. Руководителем делегации, как обычно, был комитетчик.

— Это понятно.

— Саша заселился в гостиницу и исчез. Вечером собрание, перекличка — его нет. Комитетчик напрягся. Прождал до полуночи, затем позвонил в посольство: «У нас человек пропал». Явились два лейтенанта в серых костюмах. Кинулись обходить окрестные бары, клубы и всякие злачные места.

— Успешно?

— Нет. Коньков словно сквозь землю провалился. А эти на рассвете вернулись, опустились на скамеечку возле гостиницы. Сидят, переживают. В 7 утра смотрят — по площади мимо редких прохожих бредет советский фотограф. С резиновой женщиной на плече.

— Ай да картина.

— Лейтенанты, давясь от смеха, решили сразу себя не выдавать. Ждут, чем дело кончится. А Саша, пошатываясь, приближается к отелю. Внезапно останавливается, резко разворачивается и шагает в противоположную сторону. Лейтенанты за ним. Видят, как заходит на почту. Там уже жизнь кипит, народ толпится. Саша языков не знает, жестами указывает на резиновую тетю и потом вместе с работниками этого отделения долго ищет пипку.

— Что, простите?

— Ну, кнопку. Чтобы тетю сдуть. Когда получилось, аккуратно сложил ее в коробку, примял, запечатал. Взял бланк и вывел по-русски огромными буквами: «Телеграфное агентство Советского Союза. Саше Конькову. Лично в руки». Тут-то его и взяли под локти.

— Вот это история.

— Была еще одна. В Москве. Уже на моих глазах. Гала-концерт лауреатов конкурса Чайковского. До начала несколько минут. Вдруг на сцену в элегантных костюмах выскакивают Коньков и Валя Кузьмин.

— Тот тоже фотограф?

— Да. Весьма колоритный. Череп лысый, а сзади длинные волосы — выцветшие, рыжие кудельки. В зале моментально воцаряется тишина. Коньков направляется к роялю, начинает одним пальцем долбить по клавишам — бум-бум-бум. А Кузьмин — к микрофону, устраивает небольшую распевочку. Басом: «А-а-а... О-о-о...» Через пару секунд публика понимает, что это лажа, раздался хохот. Ребята кланяются и под аплодисменты удаляются за кулисы.

— Интересная у вас на стене фотография — Гагарин с Германом Титовым. Отцовский снимок?

— Да. В свое время этот плакат висел по всей стране. Папа рассказывал, как приехал на съемку в Звездный городок. Ходит-ходит — ни Гагарина, ни Титова. Пытается разузнать, где они — все отфутболивают. Часа через два психанул. Ворвался в первый попавшийся кабинет — и матом!

— А там кто?

— Да какой-то мужик. Сразу начал папу успокаивать: «Ты не волнуйся, присядь, сейчас все решим». Позвонил куда-то, выяснил, где космонавты. Положил трубку, еще раз внимательно взглянул на отца и усмехнулся: «Да-а, меня так давно не обкладывали...»

— Кто был?

— Сергей Королев!

— Ну и ну.

— А когда плакат напечатали гигантским тиражом, папа снова отправился в Звездный городок — дарить. Тогда же единственный раз в жизни взял автограф. У Гагарина. Вон, строчка в уголке — «Владиславу Киврину и Сергею в память о космических полетах». 21 февраля 1962 года. Гагарин отдал папе эту фотографию, достал другую и неожиданно произнес: «А теперь вы мне что-нибудь напишите».

— В шутку?

— Нет! Где-то снимок есть, как папа дает ему автограф. Вообще о человеческих качествах Гагарина можно судить по одному эпизоду. Пришел к нему брать интервью Ярослав Голованов. А тот мрачный, долго читает какое-то письмо. Наконец говорит: «Послушай, что пишет женщина из Великих Лук. Муж бросил. А сынишке, который никогда не видел отца, сказала, что он космонавт. Но в школе никто не верит, над ним смеются, дразнят, поколачивают. Затюкали настолько, что боится из дома выходить...» Заканчивалось письмо так: «Юрий Алексеевич, я не знаю, что мне делать. Помогите!»

— Помог?

— Приехал в Великие Луки! 1-го сентября, рано утром. Чтобы за руку отвести мальчика в школу. Вы представляете?!

Сергей Киврин. Фото Александр Федоров, "СЭ"
Сергей Киврин. Фото Александр Федоров, «СЭ»

Карелин

— Как началась ваша дружба с Карелиным?

— В 1996 году незадолго до Олимпиады в Атланте «Лос-Анджелес таймс» заказал материал о Саше. На базу в Подольск, где тренировались борцы, рванули втроем — корреспондент-американец, Сережа Лойко, переводчик, и я. Зашли в корпус, нам говорят: «Карелин в бассейне». А там, кроме Саши, никого. Мы увидели, как он выходит из воды. Схватился за поручни, резкое движение — и полбассейна с его могучих плеч вш-ши-их! Корреспондент попятился: «Я не пойду к нему договариваться об интервью. Боюсь». Лойко, не раз спасавший меня в Чечне, тоже струхнул.

— Отправились вы?

— Да. С двумя камерами на шее захожу в раздевалку и вижу — сидит голый Карелин в позе роденовского «Мыслителя», на него луч света из узкого окна падает. Кадр фантастический, до сих пор перед глазами.

— Но снять нереально?

— Абсолютно. Понимаю — если нажму на кнопку, не только интервью не будет. Но и меня самого. Заикаясь от волнения, объясняю ситуацию. «А я могу отказаться?» — взглянул исподлобья Карелин. Я вздохнул: «Конечно. Мы ведь даже втроем с вами не справимся». Он усмехнулся: «Ладно, сейчас выйду».

— Как прошло?

— Нормально. Когда упомянул Женю Садового, трехкратного олимпийского чемпиона по плаванию, Саша окончательно оттаял. Женьку я часто снимал, слышал, что они дружат. Когда в 1992-м возвращались из Барселоны, хохма была. В самолете сели рядом. Стюардесса узнала Садового, а Карелина — нет. Уточнила: «Вы тоже спортсмен?» Он ответил: «Нет, я его массажист».

— В Атланте и Карелин стал трехкратным.

— За это Ельцин присвоил ему звание Героя России. Награду вручали в Кремле, я снимал. После церемонии протянул Саше визитку: «Я напечатаю фотографии. Если нужны — звоните». Через неделю заехал за ними ко мне домой. Жене представился так: «Саша, спортсмен». Сели в гостиной. От ужина он отказался, только две груши съел. За несколько секунд. Хрум — и вручил мне хвостик. Потом второй. Взяв конверт с фотокарточками, спросил: «Сколько я вам должен?» — «Саша, ты что?! Это подарок».

— Удивился?

— Не то слово! «Вы первый фотограф, который не просит у меня денег. Но я должен вас отблагодарить. Тогда приглашаю на охоту». И тут меня переклинило. Вскочил: «Что?! Охота?! Да если узнаю, что ты убил зайца или белку, я тебе уши оборву!» Карелин покраснел, начал оправдываться: «Да какая охота... Так, шишки кедровые соберем, шашлыки пожарим — и домой».

— Смешно.

— С того момента стали плотно общаться. В 1999-м я уже в «СЭ» работал, проводил фотовыставку на Гоголевском бульваре. Позвонил Саше, пригласил. Он был на сборах в Подольске, привез всю команду. А меня спросил: «Летишь в Афины на чемпионат мира по греко-римской борьбе?» В голове сразу выстроилась картинка. Я заглянул Саше в глаза: «Полечу. Если согласишься позировать мне на фоне Храма Зевса».

1999 год. Греция. Афины. Александр Карелин. Фото Сергей Киврин
1999 год. Греция. Афины. Александр Карелин. Фото Сергей Киврин

— Что Карелин?

— Пожал плечами: «Да какие проблемы?» Хотя знаю, как он не любит фотографироваться. Но раз пообещал — сделает. В Афинах в прекрасный солнечный день мы встретились у колонн Храма. В 9.00, через час у него была первая схватка. Я сказал: «Саня, ты же помнишь, как выглядели древние греки. Маечку придется снять». Карелин насупился: «Культуристы будут смеяться». Но снял. Я еще и штанишки ему чуть-чуть приспустил. Вдруг нас окружил полицейский патруль. С двумя доберманами.

— Что хотели?

— Увести в участок, оштрафовать. Настроены были агрессивно. Оказалось, профессиональная съемка на территории Храма запрещена. Патруль Карелина не узнал. В отличие от доберманов, которые жалобно заскулили. Сели на попу, свесили уши, поджали хвост. Увидев, что грозные псы превратились в кротких шавок, полицейские замерли. Что-то у них в голове прояснилось, быстро переглянулись — и нас отпустили.

— В Афинах Карелин выиграл.

— Да. В зале между схватками мы всегда успевали перекинуться парой слов. Как-то ко мне один легковес подошел, попросил сфотографироваться. За ним второй, третий. Следом тренеры потянулись. Каждому нужно совместное фото на память. Я ничего не понимал, но вопросов не задавал. А два месяца спустя теннис, «Кубок Кремля». Снимаю в «Олимпийском», рядом жена. К ней, когда я в фойе за мороженым выскочил, подходит Мурат Карданов.

— Олимпийский чемпион Сиднея по греко-римской борьбе.

— Верно. Говорит: «Здесь фотограф сидел, я забыл его фамилию. Высокий такой, с залысинами. Бывший чемпион мира по боксу». Глаза Наташи расширились: «Сергей Киврин?» — «Точно! Киврин!» — «Да он сроду боксом не занимался» — «Как?! Нам Сан Саныч сказал...» У меня нос тогда был свернут, пластику позже сделал. В Афинах ребята спросили Карелина, дескать, что за фотограф трется возле тебя? Саша ответил: «Вы что, героев советского спорта не узнаете? Это бывший чемпион мира по боксу!»

— Нос-то вам кто свернул?

— Я еще в институте учился. Ехал на съемку. С камерой, в красивом блейзере. На трамвайной остановке подошел штымп: «Эй, мотыль, гони 15 копеек!» Я послал. Он кулаком замахнулся, пришлось врезать. А через секунду получил по лицу здоровенной пряжкой от ремня.

— От кого?

— От напарника, который сзади стоял. Я его не заметил. В результате — страшный перелом носа, пять операций...

— Почему Карелин проиграл в Сиднее?

— Думаю, вмешались высшие силы. Саше потом сказал: «Возможно, Господь просто тебя сохранил. Стал бы четырехкратным — даже твоя крепкая крыша могла бы поехать». Нельзя быть непобедимым. Это уже божество. А Саша — человек. Хотя ту фотографию на фоне Храма Зевса я и назвал «Бог борьбы». Между прочим, он по-прежнему тренируется, в спаррингах ни в чем не уступает первым номерам сборной России.

— В 53 года?!

— Да! Саша в великолепной форме. Больше скажу — если кто-то уговорит его поехать на Олимпиаду, не сомневаюсь, Карелин выиграет. Готов поставить на эту любую сумму.

— Карелин говорил нам, что в Сиднее плакал.

— Я видел его слезы. Снимать не стал. Мы вообще никогда не обсуждали сиднейскую Олимпиаду. Саше эта тема неприятна. Ну и зачем на мозоль давить?

— Нам после интервью он вручил милую книжечку — сборник цитат Столыпина. Вам что дарил?

— Ой, много всего. Саша — добрый, щедрый. Когда приехал ко мне на дачу поздравить с 60-летим, мы полчаса разгружали его машину. Привез 15 килограммов еды, кучу горячительных напитков, хотя он не большой поклонник этого дела.

— Вы тоже.

— Да. Подарил два старинных фотоаппарата, складные «гармошки». В другой раз на день рождения прислал забавный портрет в рамочке. Стоим рядом, приложив мобильники к уху, хохочем. Кажется, что друг с другом разговариваем. А нам просто позвонили одновременно, в этот момент и сделан кадр.

2010 год. Александр Карелин и Сергей Киврин. Фото из архива Сергея Киврина
2010 год. Александр Карелин и Сергей Киврин. Фото из архива Сергея Киврина

Харламов

— Василия Алексеева, великого штангиста, вы снимали?

— Нет. Его фотографировал папа для журнала «Советский Союз». Тоже история. После очередного мирового рекорда Алексеев из родных Шахт перебрался в Рязань. Там ему выстроили огромный дом. Олимпиаду, жену, записал личным тренером, получала неплохую зарплату. Каждый день с мясокомбината им привозили лучшие куски. Обком сдувал с Василия пылинки. И вот приезжает папа. Возле калитки протягивает пачку фотографий, которые попросил передать Юра Моргулис, он снимал Алексеева на чемпионате мира. Тот отстранился: «Да на хрена они мне?» Кинул в траву. Папа побледнел. А руки у него были очень сильные, прямо клешни. Схватил Василия за грудки, хорошенько встряхнул и прошептал: «Сука, немедленно подними! Придушу!»

— С ума сойти. Что же было дальше?

— Поднял. И началась съемка. Правда, Олимпиада фотографироваться наотрез отказалась. Плохо выглядела, вместо прически — нелепый пучок. Но нужен был хотя бы один семейный кадр. И когда передавала мужу рубашку, папа рискнул, нажал на кнопку. Вот тут случился второй скандал.

— Расшумелась?

— Закатила истерику: «Я же предупредила — меня не снимать! Отдайте пленку!» Папе ничего не оставалось, как вытащить ее и вручить Василию. Тот возле окна развернул, долго всматривался, наконец воскликнул: «А где же Липа?!» Не понимал, что пленку надо еще проявить. Вообще закидонов у него хватало. Позже приехал к нему из нашего журнала другой фотограф с ответсеком Хотинским. Алексеев сказал: «Дам интервью, если у меня выиграешь».

— В домино?

— Нет. Хотинский должен был толкнуть ядро. А Алексеев — 16-килограммовую гирю.

— И?

— Хотинский выиграл! Метнул ядро на три сантиметра дальше.

— Вы снимали великое поколение шахматистов. Кто помнится?

— Михаил Таль. В 80-е во время партий разрешалось курить, и я поймал момент, как он затягивается сигареткой, размышляя над ходом. Когда смотрел на Таля, перед глазами сразу всплывал образ другого гения — Паганини. Они и внешне похожи. Горбатый нос, шевелюра... Таль обожал музыку, великолепно играл на фортепиано, хотя у него от рождения на правой руке было три пальца.

Еще мне нравится фотография, где два чемпиона мира, Тигран Петросян и Борис Спасский, стоят как бойцы ММА. Нос к носу. Кажется, еще мгновение — и кинутся друг на друга с кулаками. На самом деле у них были прекрасные отношения. Просто Петросян плохо слышал, вот и подошел к Спасскому поближе.

Чемпионы мира по шахматам Тигран Петросян (слева) и Борис Спасский. Фото Сергей Киврин
Чемпионы мира по шахматам Тигран Петросян (слева) и Борис Спасский. Фото Сергей Киврин

— С Валерием Харламовым общались?

— Врать не буду, друзьями не были. Отношения на уровне «Привет» — «Привет». Но так получилось, что в августе 1981-го я снимал последнюю тренировку сборной перед вылетом на Кубок Канады. В конце вижу — Валера перчатку снял, на бортик облокотился, подпер голову рукой. Задумался. Я сделал кадр. Потом второй — когда к нему Андрей Хомутов подъехал.

Август 1981 год. Валерий Харламов. Фото Сергей Киврин
Август 1981 год. Валерий Харламов. Фото Сергей Киврин

— Вы уже были в курсе, что Харламова отцепили?

— Откуда?! Тренировка закончилась, Валера вышел из раздевалки. На нем были моднючие брюки — клеш. В клетку. Засмотрелся на него, а он вдруг говорит: «Слушай, можешь, у Тишки выяснить — еду я в Канаду или нет?»

— Вы настолько хорошо знали Тихонова?

— Да, благодаря Олегу Спасскому. Они дружили, вместе книжку написали. Но Виктора Васильевича я дергать не стал, постеснялся. А Харламову ответил: «Валера, что за глупости? Как можно тебя не взять в Канаду?!» Он покачал головой: «Да нет, там особенный расклад». Повернулся, пошел к «Волге». На ней через два дня и разбился.

Беня

— Вы много лет на «Мерседесе». Первый появился еще в советские времена?

— Нет, сначала у меня был «ушастый» «Запорожец». Кстати, даже с моим ростом удобно. Мотор сзади, впереди полно места. Затем пересел на «восьмерку». А «Мерседес» купил в 1993-м. В Штутгарте, где в это время проходил чемпионат Европы по легкой атлетике.

— Совместили приятное с полезным?

— Да. Из Москвы пилили туда на стареньком автобусе. В делегации было много прославленных ветеранов, включая Валерия Брумеля. Места не всем хватило, некоторые почти всю дорогу стояли. По пути сменили три автобуса.

— Почему?

— Ломались! В последнем, на котором и докатили до Германии, жутко воняло соляркой. Я сказал — все, обратно только на машине. Деньги с собой были. За подержанный «Мерседес», но в идеальном состоянии, заплатил 3500 долларов.

— Перегоняли с приключениями?

— Мне взялся помочь Роберт Максимов. Вели по очереди. А в Польше он заснул за рулем. Я сидел рядом, дремал. Чувствую — по обочине скачем. Открываю глаза — кювет. Ору, Роберт на автомате бьет по тормозам... Остановились в 10 сантиметрах от столба.

— Ох.

— Потом его затошнило, как выяснилось — отравился. Так что до Москвы я уже сам рулил. Главная опасность подстерегала в Белоруссии, на участке Брест — Минск. Там регулярно отжимали иномарки, а людей убивали. Ночью, проходя таможню, решил объединиться с тремя водителями. Пристроились друг за другом — и притопили со скоростью 170 километров в час. Краем глаза замечая на обочине какие-то разборки.

— Проскочили?

— Да. А через год в Москве меня вызвали в прокуратуру. Показали фотографию — древний «Форд»: «Узнаете?» Да, говорю, был такой в нашей кавалькаде. Водителя не помню, а на автомобиль сразу обратил внимание. Состояние ужасное, еще подумал — зачем такую дрянь покупать? Следователь покивал. Спрашиваю: «Что случилось-то?» «Пропал. Ни человека, ни машины. Уже год ищем». Наверное, отстал от нас, тормознули и убили.

— Из-за старого «Форда»?

— В те времена? Легко! Примерно так же погиб в Белоруссии старший брат волейболиста Юрия Сапеги. А фотограф Женя Волков в тех краях чудом ушел от погони, долго в лесу прятался.

— В вашем доме всегда были собаки?

— Да. Мы с женой их обожаем. Авоська прожила 17 лет. Лаврентий убежал. Сорвался с поводка, когда с ним сын гулял. Всё, с концами. Потом возле дома подобрали Антошу. Вышли из подъезда — сидит пес. Тощий, шерсть свалявшаяся, даже не поймешь — то ли колли, то ли сенбернар. Сели в машину, а тронуться не могу. Хотя на съемку опаздываю. Говорю: «Жалко собаку, пропадет». Тут одновременно с Наташей выскакиваем, берем этого барбоса, несем домой отмывать... А теперь у нас Беня.

— Что за порода?

— Очень редкая. Фараон. Другое название — кроличья борзая. Они невероятно умные, но дрессировке не поддаются.

— Как же быть?

— Договариваться! Как с человеком. Объяснять — что можно, что нельзя. Но Беня все равно нас подчинил. С фараоном надо тетешкаться 24 часа в сутки, постоянно уделять внимание. Порода — не для хозяина. Это хозяин — для нее.

— Слышали, летом на прогулке вам досталось...

— У-у! Беня — истребитель. Резкий, быстрый, сильный. В поселке его все собаки боятся. Казалось, за восемь лет, что живет с нами, я уже ко всему привык. Но тут, увидев пса, так дернул, что я с разворота упал плашмя. Ощущения — будто под поезд попал. Разбил в кровь лицо, локти, колени, грудь, руку сломал. Да мне ни в одной драке так не доставалось!

— Беня сочувствие проявил?

— Не-а. Склонился с недоумением, хлопает глазами. Во взгляде: «Дедушка, хватит валяться! Прогулка только начинается...»

Собака Сергея Киврина Беня (слева). Фото Сергей Киврин
Собака Сергея Киврина Беня (слева). Фото Сергей Киврин

Разговор по пятницам: другие материалы, новости и обзоры читайте здесь

Выделите ошибку в тексте
и нажмите ctrl + enter

Нашли ошибку?

X

vs
31
Офсайд
Предыдущая статья Следующая статья




Прямой эфир
Прямой эфир
Прямой эфир
Прямой эфир