«Михалыч грузил так, что трясло». Федор о своем тренере Воронове, силе, Петре Мамонове и царской семье
Ровно шесть лет назад на 56-м году жизни скоропостижно скончался Владимир Воронов, тренер Федора Емельяненко и всей команды Fedor Team.
И сегодня мы хотели бы представить вашему вниманию большое интервью Федора о Владимире Михайловиче, которое мы записали осенью прошлого года, когда Федор стал гостем нашей студии. Также мы поговорили о молодом Александре Волкове, о Петре Мамонове, о том, как Федор служил в армии и как прибавил в физической силе, о Николае Втором и царской семье, об Октябрьской революции. Это был душевный разговор.
«Только подумал: отойду за угол и выброшу этот кочан. И тут Василий Иваныч: «Федор, не вздумай капусту выбрасывать! У мамы спрошу!»
— Федор, вы начали заниматься единоборствами в 11 лет, в бомбоубежище, вашим первым тренером был Василий Гаврилов...
— Да, Василий Иванович Гаврилов, все верно. Моя мама работала с Василием Ивановичем в училище, она была преподавателем, классным руководителем. Преподавала черчение, а в первую очередь — крановое дело, готовила крановщиков. Василий Иванович же был мастером производственного обучения. В детстве я часто терял ключ. По дороге из дома в школу и из школы домой. В итоге мне стали вешать его на шею, но и тогда умудрялся его терять. Из-за этого часто бегал к маме на работу за ключом. Василий Иваныч меня увидел и сказал ей: «Приводи своего пацана, будет самбо и дзюдо заниматься». Мама пришла домой, говорит: «Тебя увидел тренер. Не хочешь позаниматься?» «Хочу, конечно». Время еще такое было, что все пацаны у нас в Старом Осколе пусть даже на три дня, но в секцию сходили — хоть на бокс, хоть на вольную борьбу, самбо, дзюдо. Мне мама объяснила, куда пройти, как. При их училище было бомбоубежище — оно и сейчас есть, — и я туда пошел.
Спускаюсь, там запах сырости, двери толстенные, руль на двери. Слышу — броски, «бабам-бабам», ребята падают. Я голову высунул, еще не вижу никого, и тут голос: «Федор, заходи!» А мне страшновато было, шел же записываться в секцию, а это единоборства, там бросают. Была мысль повернуть обратно. Но здесь понял, что обратно уже не повернешь. И я зашел. Василий Иваныч меня принял, поставил, познакомил со всеми — и понеслась. Начали кувыркаться, страховку учиться делать. На третий день он мне спецовку дал, в которых производственное обучение проходили.
— Спецовка — это вместо самбовки.
— Да. Пояском маминым повязался. А через месяц выиграл соревнования, и Василий Иваныч подарил мне кимоно.
— Ничего себе, уже через месяц.
— Среди новичков, да. Приемов особо не знал, примерно понимал, хватал, и либо вперед, либо назад — кто первым упадет (смеется). Слава Богу, выиграл. Занимался я у Василия Иваныча, он меня частенько на вторую тренировку оставлял... Был такой интересный случай. Они из училища ездили в колхоз — на морковку, на капусту, на свеклу и так далее. И когда он возвращался, всегда маме моей привозил — она всегда оставалась в училище, в колхозы не ездила. И вот он привозит два кочана капусты. Я с пакетом ходил. Мы тогда этот пакет стирали. Это сейчас пакет ничего не стоит, не дефицит абсолютно, но не тогда... В пакете у меня куртка, и Василий Иваныч дает мне два кочана капусты: «На, тащи домой, маме отдашь». «Василий Иваныч, вы чего, смеетесь, я устал, мокрый уже весь, давайте потом!» «Нет, тащи домой». Я: «Ладно». Беру эти два кочана и думаю: сейчас отойду за угол — и выброшу куда-нибудь. И только я так подумал, Василий Иваныч: «И не вздумай выбросить! Я завтра у мамы спрошу!» Елки-палки. И потащил я эти кочаны. Пакет порвался, самбовка вывалилась. Кое-как дошел до дома — через три микрорайона.
У Василия Иваныча в первый год я неплохо так, достаточно уверенно осваивал [дзюдо и самбо], а потом у нас сделали спорткласс. И меня взяли туда. Спорткласс набирал Владимир Михайлович. У нас больше двухсот человек занимались — в разных частях города, и из этих двухсот в спорткласс взяли 18 человек. В тот год, когда стал заниматься борьбой, у меня сильно просела учеба. Потому что поменяли место жительства, я сменил школу — и не сошелся там с учителями. Хорошо подпросел — у меня на тот момент было восемь троек. Это был пятый класс. Меня не хотели брать в спорткласс, но Василий Иваныч за меня поручился, сказал: «Чего вы? Он подтянет, я обещаю». Он сам мне об этом не говорил, это мне потом мама рассказала — когда меня уже взяли в спорткласс. Я мечтал учиться в спортклассе — чтобы только тренировки... И потом подтянул учебу, слава Богу, взялся за голову. Нами стал заниматься Владимир Михалыч, а Василий Иваныч, получается, нас отдал — и перестал тренировать.
Тренировать для Василия Иваныча было как хобби. Он тренировал нас абсолютно без каких-то денежных... Он нигде не числился, он нами в свободное время занимался, энтузиаст. Слышал, что у него проблемы начались в семье, и поэтому он передал нас Владимиру Михалычу, всю нашу секцию, и перестал тренировать.
— Василий Иваныч жив сейчас?
— Нет. Он погиб, когда я был в армии. Он сорвался, его толкнули, и он погиб. Он был где-то моей мамы ровесником.
«Приехал в Дзержинск в увольнение и стал там их первыми номерами жонглировать. Они в шоке: «Ты откуда!» — «С армии»
— Ваши первые впечатления от Владимира Воронова? Он фактурный был...
— Он фактурный был, да, всегда был фактурный. Мы, конечно, мечтали, хотели быть похожими на Владимира Михалыча. Он же еще и карате осваивал параллельно. Ногу наверх как выкинет — и стоит как в боевиках, как на плакатах. Мне было 12, а ему было 23. Черный пояс по карате он себе заслужил. Правда, на меня карате как-то никогда не производило впечатления. У меня отношение к карате такое немножко... Пусть каратисты не обижаются (смеется), но немножко... Мое — самбо и дзюдо.
Так вот взял меня к себе Владимир Михалыч. Были у нас ребята талантливые, а я... был пахарем, скажем так. Не было у меня такого таланта как у других ребят. До армии результата не показал — ну кандидатом [в мастера спорта стал]. На парочку мастерских турниров мы съездили, где-то меня чуть прихватили [судьи], где-то сам упал. До армии мне не хватало физухи. В технике где-то набрался, но тоже слабоват был. А в армии окреп. Там у меня была возможность качаться. И питание было какое-то относительно... не на супах с хлебом, как мы дома жили. Физуха у меня хорошо подросла.
Как-то мне дали увольнение, и я приехал в Дзержинск. Не знаю, как сейчас, но тогда дзержинская школа была сильной — девочки были сильные и ребята такие неплохие. Чемпионы России оттуда были, по молодежке ребята... И я с ними поборолся. Все были в шоке.
«А ты откуда?» — «А я с армии». — «Чего тебе надо?» — «А можно побороться?» — «Ну поборись». — «А у вас нет кимоно? Мне бы что-нибудь надеть». — «Кимоно? На вот тебе (отряхнули) — кимоно». И когда я начал их первыми номерами жонглировать, у них глаза открылись: «Елки-палки! Как так?! Ты чего здесь делаешь?!» «В армии служу».
Отслужил, вернулся — и результат сразу пошел. Я сразу стал мастером — мы поехали на европейскую часть России, и там выполнил мастера спорта. Стал третьим, а первым стал Сура (Сурен Балачинский. — Прим. «СЭ»). Подзажали меня малеха. Это был отбор на Европу. Через месяц мы поехали на чемпионат России, отбор на мир. Опять с Сурой зарубился за выход в финал, и опять меня прихватили. Третье место, подтвердил мастера спорта. Сура поехал на мир, стал чемпионом мира.
И параллельно я по дзюдо боролся. На первом мастерском турнире мастером спорта стал — выиграл турнир в Курске. Потом вошел в тройку на чемпионате России до 23-х лет и так далее... Владимир Михалыч был рядом.
— Всегда?
— Как правило. Разные у нас были с Владимиром Михалычем отношения. Как и с любым человеком, как в семье, как везде. Он мне родной человек, поэтому за него я всегда молюсь. Всегда его помню — добрым словом. Но у нас были разные отношения.
«Подтягивался с блином 20 кг — сначала 5 подходов по 10 раз широким, потом 5 по 10 узким, потом 5 по 10 обратным. До такого довел физуху»
— Когда вам было 12-13-14 лет — сколько раз вы могли подтянуться, насколько вы были крепким?
— Я не сильно был крепким. Но много работы выполнял — много на канат лазил, с блином, без блина. Не было у меня еще такой физухи — и я с ногами, без ног — половину. А после армии как только не тренировался. Было время такое, что не надо было через никакие проходные проходить. Я мог прийти на тренировки — и хоть спать в зале, хоть жить в зале было время. И я приходил на одну тренировку раньше, а уходил гораздо позже всех. У нас был зал ОФП — качалка, — где были турник, три штанги. За стеклом таким. То есть когда ребята уходили в холл — и оттуда видели меня. Показывали: «Эй, пошли! Хорош! Ну ты фанат». А я: «Нет, я еще здесь, я еще не все сделал». Естественно, тренировался без методик. Но эта работа, эта пахота потом дала плоды — у меня взлет пошел.
В армии же мог работать только со штангой. Год служил в пожарке — мы ездили на пожары. Потом тех, кто год отслужил, раскидали, и второй год отслужил уже в танковой дивизии. В то расположение, куда приехал, — там не было ничего. Только турник. И я собрал спортивный уголок. Где-то штангу попросил, где-то — блины, где-то — гири. Ребята стали приходить ко мне, заниматься. Железо тягал каждый день. По показателям... Если работал над спиной, вешал блин 20 килограммов и подтягивался — пять подходов по 10 раз широким хватом, пять по 10 узким и пять по 10 обратным. До такого довел физуху. Ну и жал от груди много.
— 180 же у вас рекорд?
— Да.
— Притом что весили девяносто...
— 93-95. 93 я пришел с армии. Когда я уволился и приехал на соревнования, на европейскую часть России, у меня было 93,5 или 94. А весовые категории — или до 90, или до 100. Мне говорят: «А почему не погонять [вес]? Погоняй». А зачем гонять? И я стал бороться до 100. А у Суры того же 103-105 килограммов было — и он гонял в сотку.
— Наверное, с вами в армии никто связываться не хотел. Имею в виду дедовщину.
— Я разное проходил. Но меня уважали. Строй установившийся я не ломал. Получилось так, что я был добором к осеннему призыву, и это был переход с полутора лет на два года. Призвались на полтора, а служили два.
«Меня Михалыч никогда не наказывал. А вот брату Сане доставалось конкретно...»
— Кто вам технику поставил?
— Владимир Михалыч — он был такой... Владимир Михалыч был не технарь, но он нас сильно грузил. Помню, были такие ночи, где меня прямо потряхивало, но я от этого тащился. Меня реально трусило. Бессонных ночей в то время было очень много. Я так фанател... У меня был подъем в 6 утра. Будильник у головы стоял. Трещал так, что я сразу подрывался — бах, сразу зубы чистить — и на стадион круги наматывать. Уже через 5 минут я был на стадионе и уже бегал. Это 13-14-15 лет мне было. Я на тренировку приходил уже размятый, разогревшийся, вспотевший.
— Как Владимир Михайлович вас тогда нагружал?
— Утренние тренировки у нас, как правило, были на технику. Отработки. А вечерние — набрасывания, три по пять вперед, три по пять назад. То есть на тебя находят двое — и ты их набрасываешь, набрасываешь, набрасываешь. Мы дневники вели. Владимир Михалыч, конечно, старался как мог по технике. Конечно, он мне дал стартовую технику. Но техника — это нюансы. Таких нюансов Владимир Михалыч не мог мне донести, скажем так.
Но я технику старался на сборах набирать. Не так их много у меня было — сборов. Там я старался увидеть, услышать, встать в пару. Для меня было такое открытие... Голландцы приехали на сборы, сборная Голландии, это еще до армии было. Борюсь с голландцем, и он делает какой-то прием. Я ему: «Покажи!» А он мне: «Секрет!» «Как секрет?! Покажи!» (Смеется.) «Секрет!» — говорит. Он хохочет. Потом я перенимал это так, что встал с ним в пару, он делал прием, и я старался его у него взять.
Плюс Владимира Михайловича — он ни одной утренней тренировки не пропустил! Из ребят я ни одной утренней не пропустил и еще один парень. А Владимир Михалыч ехал с другого конца города. У нас тренировка начиналась в полседьмого, мы в 25 минут седьмого заходили в зал — и Владимир Михалыч уже был там. И так было всегда.
И за нас он, конечно, переживал. Переживал, старался по-своему помочь... Но было время, Владимир Михалыч не хотел отпускать меня в бои. Бои тогда были для нас чем-то абсолютно неизведанным. Я был в сборной России по самбо и по дзюдо. Тогда Юрий Степкин готовился на Олимпиаду (Юрий Степкин — бронзовый призер ОИ-2000, чемпион Европы-2000. — Прим. «СЭ»), мы с ним сдружились. Он, конечно, был номером один. Я в тройку входил на России, и мы с ним зарубались хорошо. Но у меня был один спарринг-партнер — Зубов Александр, а у Юрия — порядка 15-20. И у меня спарринг-партнер был весом 71 килограмм, а у него — тяжи. И идти с такими ресурсами дальше — рассматривать чемпионаты мира, Европы, Олимпиады — было смерти подобно. Я и так вошел в сборную России, дважды входил в призы на чемпионате России — в своей весовой и в абсолютке. И по самбо тоже — третий, третий, третий. Не хватало решения вопросов по судейству. Москва приезжала с огромной командой спортсменов, тренеров, судей. И не только Москва — еще Адыгея, Челябинск, Красноярск. Приходилось бороться не только со спортсменом, но еще и с его командой. Но побеждали — и слава Богу.
Когда я перешел в бои, Владимир Михалыч поначалу был категорически против. Пока не пошел результат. Я ему говорю: «Поехали вместе». И вот на бой с Фуджитой он в первый раз полетел в Японию. А во второй раз — на бой с Гудриджем. Помню, едем в автобусе вместе, Марк Коулмэн, Рэнделмэн и Гарри Гудридж открыли виски — и из горла по чуть-чуть. Гудридж Владимиру Михалычу жалуется: «А ты какого года?» — «Шестьдесят пятого». — «Ты мой ровесник! Ты понимаешь, как больно он меня бил! Ты же тренер!» Вот так мы ехали, смеялись, добрая, хорошая обстановка, с шутками.
Владимир Михалыч перестроился на бои и боевое самбо. И ребят потихонечку начали привлекать. И Василич (Александр Мичков — тренер по боксу. — Прим. «СЭ») тоже к нам пришел, стал работать с нами вместе.
— У Воронова же была бамбуковая палка, которой он всех наказывал.
— Но как-то у нас отношения сложились с ним, что меня не наказывал никогда. Если я ему отвечал — он понимал это. А некоторых ребят... Сане [Емельяненко] доставалось прям конкретно!
Самая беда была, что и Сане Зубову доставалось! Мы же в лагерях тренировались. «Радуга, «Белогорье». «Белогорье» — на меловых горах. Мы там часто бегали. Вот днем убьешься... Там дети школьного возраста, а вожатые — те, кто учились в институтах. И ребята частенько собирались после отбоя. Я отпашу и «все, ребят, я спать, завтра нагрузка». А Саня брат и Саня Зубов... Саня подбивает Зубова: «Сань, пошли, че ты!» И пошли к вожатым. А Владимир Михалыч сказал: «Ребят, кого найду — вот два кроссовка. Если на следующий день повторится, будет расти в геометрической прогрессии — четыре, потом восемь, потом 16 [ударов]». И каждый день была одна и та же история. И затем Саня, уж не знаю после какого раза, говорит: «Владимир Михалыч, как вы нас находите, как?!» «А чего, Сань, сложного-то? Отбой, во всех корпусах света нет, в одном свет горит — понятное дело, нужно идти туда. Я захожу — вы здесь». Вот так Владимир Михалыч воспитывал пацанов.
Когда я в бои уже перешел, он мне помогал бороться. И как-то я наступил нечаянно ему на ногу, наступил — и махнул, и у него мышца порвалась — бицепс бедра. После этого он стоя со мной перестал бороться. А потом мы боролись в партере, я взял его в одну сторону, скрутил в другую, и после этого он со мной лежа перестал бороться.
— Кто был вашим любимым спарринг-партнером?
— А мне не с кем было работать, у меня Саня Зубов был на все времена, после армии я с ним работал.
— А потом, когда уже перешли в ММА?
— В ММА? Не знаю... Скажем так, в Туле я выживал, мне было тяжеловато. По той причине, что я был один среди ребят-дагестанцев. А так... Когда Саня [Емельяненко] похудел, у него были быстрые руки, он хорошо двигался на ногах. Много с ним понянчиться пришлось, но он ухватил эти передвижения. Потом он уехал в Питер, и отключились у него ноги, а руки потеряли скорость. А вот 2003 год — когда он Мораиса бахнул, с ним было очень сложно стоять в парах. Но очень интересно. Любил с ним работать, постоянно стояли. Рома Зенцов и Серега Казновский говорили: «Мы вас запишем, выложим в интернет и скажем: «Это братья!» А как по-другому? Нам же биться.
«У молодого Волкова ноги были большие, а верх — как у 60-килограммового человека»
— У вас на сборе в 2009-м был Александр Волков, еще юный. Вы видели тогда в нем человека, который может стать звездой ММА?
— Саня такой был... Ноги у него был большие, а верх — 60-килограммового человека, как Никита Михайлов. Я ему говорил: «Сань, тебе надо прокачаться, верх, физуху поднять». Но он не слышал, когда с нами был.
— Но сейчас уже прокачался.
— Слава Богу. А тогда вот нет. Тогда Саня приехал и еще один парнишка, боксер профессиональный, забыл имя. Я с ними по очереди стоял. А если менялся — то чисто отдохнуть, перевести дыхание. Если с Мишей Зайцем стоял, с Саней Волковым, то не зарубался. И то — больше посматривал: чтобы никто не бахнул, когда Саня с Кириллом стоял. То есть посматривал за ними одним глазом. Вот так вот работали мы. Работали, как и всегда, в полную силу.
Саня от нас откололся перед боем с Максимом Гришиным (поединок состоялся 22 июля 2010 года на турнире М-1, Гришин выиграл удушением сзади в первом раунде. — Прим. «СЭ»). Нам сказали, что Саня будет готовиться в другом месте, что он не может приехать, что у него сессия или что-то такое. А приехал его товарищ — и поставил камеры по углам. «Можно я поснимаю?» — «Да поснимай». И Макса Гришина измена посетила лютая. «Федор, смотри, меня снимают!» — «Макс, а чего ты дергаешься? Меня приезжали снимать японцы, американцы — и кто только не приезжал. Смотри: выходишь на бой, дергаешь его прям, смотришь на его реакцию, вторым [ударом] дергаешь — и бьешь, бьешь прям жестко — в голову или в грудь, куда попадешь. И дальше его посещает измена. Третий раз дергаешь — и входишь в него. Но входишь не в ноги — потому что ноги у него мощные, его Ибрагим Магомедов не мог перевести, устал на этом — а берешь его, обхватываешь вот так, и через ножку аккуратненько он полетит как подкошенный. Дальше залазишь наверх — у него спина слабая — и начинаешь его бить с левой, с правой, с левой, с правой. И тут два выхода: либо он переворачивается на живот, и ты его сзади душишь. Либо он остается на спине, но дернется несколько раз — и у него кончится бензин, и ты его задушишь». Так и случилось — Макс вышел, сделал все, Саня перевернулся на живот, и Макс его задушил сверху — и все на этом закончилось.
«Вечером посидели, утром не размялись, вышли и через две минуты страшно закислились. Михалыч говорит: «Все, я больше не могу!»
— Как Владимир Воронов настраивал на бои?
— Меня никак не настраивал. Он был рядом всегда — и этого хватало. Мы подкалывали друг друга постоянно, постоянно были приколы, подколы — в течение тренировки, в течение жизни. По-доброму. Я с 11 лет его знаю, с 12 лет — тет-а-тет. Владимир Михалыч огромную роль сыграл в моей жизни.
— У вас с Владимиром Михайловичем есть показательное выступление в Южной Корее.
— Да. Меня пригласили в Южную Корею, мы полетели, я взял Владимира Михалыча, Саня еще с женой полетели. Нас попросили сделать показательное выступление. Мы с Владимиром Михалычем малеха с вечера посидели, а наутро плохо размялись, было холодно. И мы через две минуты оба окислились, просто страшно окислились! (Смеется.) И Михалыч говорит: «Все, я больше не могу!» Мы по рукам пожали. Судья берет нас за рукава, поднимает нам обоим руки и объявляет: «Ничья!» И так за руки берет — давайте продолжайте дальше. Михалыч уже зеленого цвета, мы пару раз еще друг друга бросили и говорим: «Все, хватит». И на этом закончилось. У нас еще была показательная схватка в другом городе. И там мы уже с вечера не стали засиживаться, размялись хорошо — и там уже все нормально прошло.
Отношения всегда должны быть добрыми, к тренерам всегда нужно относиться с уважением. Они такую тренерскую школу прошли... Михалыч поседел на наших поединках, на наших боях. Александр Васильевич тоже. Он и курить бегал. Уже давно бросил, а раньше одну докурит — и сразу другую прикурит. Так за нас переживали.
«Если писать автобиографию, то правду. Плохое же писать не хочется, а только хорошее — получится однобокая книга»
— Если говорить о том, что происходило после боев, есть ли что-то особо памятное?
— Не хочется переходить грань. (Смеется.)
— Мы все согласуем!
— Не хочется переходить грань, веселых шуток много было всяких. Но вот моя жена Ксюша вспоминает поездку в Японию в 2015 году.
— Бой с Джайдипом Сингхом под Новый год.
— Да. Добрая такая, хорошая. Говорит: «Я раньше только за тебя болела, а теперь за каждого из вас». Ксюша команде много внимания уделила, много сил положила, все контракты прошли через нее — и в Rizin, и в Bellator.
— Она юрист?
— Нет, она не юрист.
— Но как ваш менеджер. И английский знает?
— Она английский знает хорошо. По юридическим вопросам мы консультировалась, но все контракты полностью она просмотрела. Она и Юля [Андриянова]. Многие корреспонденты Юлю недолюбливают, но если ее недолюбливают — значит, это ко мне относится. Потому что она выполняет мои указания. Если она до меня не достучалась, то это во мне дело. «Давай потом, давай попозже, давай потом, напомни попозже». Все переношу, забывается. У меня забылось, и слава Богу.
— Юля мне говорила, что вам часто предлагали написать автобиографию, но вы не хотите.
— Плохое писаться не хочется и не будется. А если это не писать, то получится однобокая книга, неправда, недоговоренность. Сейчас смотрю, многие люди, с которыми меня жизнь сводила, которые мне помогали, — я этим людям очень благодарен, но многие из них говорят однобоко — чуть недосказал здесь, чуть переврал там, свои слова выдал за мои, а мои за свои, и картиночка меняется. Поэтому что-то говорить, выносить я не вижу смысла. Пусть лучше это останется во мне. Негатив говорить не буду, а если хорошее — получится однобоко. Можно было бы поговорить о технике, о духовном — мне это интересно. Но книга о технике уже выходила. Все знания, которыми я обладаю, я стараюсь передать ребятам. На мастер-классах я ничего не скрываю. Вплоть до самых нюансов рассказываю. И поговорить о духовном мне очень интересно.
— А какой вы видите книгу такого рода? Книгу или передачу?
— Не знаю... Друг Петра Мамонова... Петра Николаевича Мамонова, прошу прощения... его друг Александр ведет блог в Фейсбуке (соцсеть принадлежит компании Meta, которая признана в России экстремистской. — Прим. «СЭ»), я подписан. И каждое его выражение [Мамонова] - это прямо... Это человек высокой духовной жизни. Кем он был и кем он стал... Это современный святой, я бы сказал. Он все круги ада прошел, и когда Господь коснулся, когда он пришел к Богу, он стал другим человеком. Для меня это... Каждый день Александр что-то выкладывает о Петре Николаевиче Мамонове. Что-то о нем, но больше — его выражения, высказывания. И он много ссылается на святых. Петр Николаевич — человек, с которым бы хотелось, конечно, пообщаться. Но, к сожалению, поезд ушел.
— Какие жития святых произвели на вас наибольшее впечатление?
— Есть такое выражение: когда ты читаешь житие святого, ты знакомишься с ним, а он... он тебя и так знает, конечно... а у него как будто происходит встреча с тобой, и он молится за тебя перед Господом. Много... У меня все началось с батюшки Серафима Саровского, с Дивеевского монастыря.
— Там вы веру обрели.
— Да, с Дивеевского монастыря у меня жизнь пошла по-другому. Кто особые святые для меня... Из современных — это митрополит Петр Зверев. Он умер в Соловецком монастыре, да, в ссылке. Митрополит Петр Крутицкий. Патриарх Тихон. Из святых прошлого очень я люблю Иоанна Предтечу, Крестителя Господня. Хотя был такой момент в жизни неприятный... Я не буду о нем говорить. Он связан с моей жизнью. Оставим.
«Революция большевиков — трагедия для России»
— У меня порой возникают вопросы насчет канонизации того или иного человека. Самая спорные фигуры — царская семья, Николай Второй в первую очередь. Дети, понятно, безвинные люди, а Николай — спорная фигура...
— Если насчет безвинности, то в этом возрасте можно очень много дел натворить — тяжелых и плохих. У нас был случай, когда дети убили бомжа за его пенсию — в Старом Осколе. Человек только родился — и уже во грехе.
— Я скорее конкретно про Николая Второго.
— Царь-батюшка... А что, вас что-то смущает?
— Были кровавые события...
— Во-первых, много лжи.
— 1905 год, допустим.
— Много лжи. Очень сильно оболгана царская семья. Надо находить не только те источники, которые нам преподносились эти 70 лет. И до сих пор преподносятся. Надо искать истину, скажем так. Потом — царь не покинул Россию, хотя у него была такая возможность и сохранить жизнь себе и своей семье. В 1903 году царь приезжал к дивеевской блаженной, и она ему сказала, что будет с ним, царем-батюшкой, и с царицей Александрой Федоровной, вообще с их семьей. Царица не поверила. «Вы лжете!» — сказала. «А это твоему мальчишке на штанишки» [сказала блаженная, протянув императрице кусок красной материи]. Когда она еще не была беременна. Через год у них родился мальчик — цесаревич Алексей. То есть он знал, что с ним будет. Он знал, что убьют его семью. Вы бы понесли такой крест? А как к царской семье относились в заточении? Когда в суп плевали и перемешивали, «Ешь это со своими детьми!», харкали туда? Это как надо смириться царю, у которого была вся Россия? Когда эти пошлости, мерзости, когда подшучивали над царевнами, а они не обращали на это внимания даже? Когда предали даже самые родные и близкие? Сможем ли мы пройти этот путь — кто-нибудь?
— Если взять нашу страну до революции, то это страна очень верующая, очень православная. И тут — революция и начинают сносить храмы... Как такое возможно?
— Ну не может быть вот так вот все (щелкает пальцами) — раз, и все, были верующими, а стали неверующими.
— Но ведь так и получилось. Посмотрите, что при Сталине творилось (массовый снос храмов).
— Вот как сейчас в Америке — сексуальные меньшинства берут верх над здравомыслящими людьми, постепенно, и под свои законы загоняют: «Ты должен уважать мое мнение!», «Я имею право!» и так далее. Так же и здесь — кто оказался с оружием... Почитайте «Солнце мертвых» Ивана Шмелева или «Окаянные дни» Ивана Бунина. И там все это описано. Не кино, а дневник Ивана Бунина, который он вел. Он, известный на всю страну писатель, прятал его в кресле. И сколько уничтожил — только мизер сохранился.
— Вы те события, 1917-1918 годов, насколько понимаю, воспринимаете как огромную трагедию для нашей страны, а не как благо?
— Конечно. Конечно, трагедия. Сколько замучили, убили, расстреляли, повесили, в нечистотах утопили. А полигон Бутово, а Соловки...
— А что хотели перепрограммировать народ? Согласны с тем, что хотели, по сути, уничтожить русскую культуру, которая до этого складывалась столетиями.
— Конечно. В определенные рамки пытались вогнать.
— Не уничтожили, но тем не менее.
— Не уничтожили, но, как говорится, осадочек остался.
— Так мы это до сих пор...
— Разгребаем. Меня как-то пригласили в МВД, экскурсию сделали. И женщина-экскурсовод говорит: «И наши победили!» Я думаю: «А кто же это наши?» (речь про Гражданскую войну. — Прим. «СЭ»). У нас у многих уживается, что и там наши, и тут — которые этих же наших резали, вешали, братоубийственная война была. Почитай «Солнце мертвых» Ивана Шмелева — и обалдеешь, что человек пережил.
***
— Как вы узнали о смерти Владимира Михайловича? Он поехал на рыбалку в родной Абакан.
— Не помню, на рыбалку или на охоту... Мне, по-моему, Денис позвонил и сказал (Денис Курилов — менеджер Fedor Team. — Прим. «СЭ»). Я тяжеловато это переживал. Понимаю, что все умрем рано или поздно, никто вечно жить не будет на Земле. Но... я потерял близкого, родного человека.
RSS