30 сентября, 17:35

«Доктор, не вижу... Отслоилась сетчатка». Памяти легендарного спортивного врача Мышалова

Обозреватель
Читать «СЭ» в Telegram Дзен
На 91-м году жизни скончался знаменитый Савелий Мышалов.

Уходящие легенды

Уходят, уходят легенды советского футбола. Уходят тихо, едва слышно прикрывая за собой дверь — и мы порой не сразу замечаем, без кого остались.

Никогда не забуду, как известный, очень известный хоккейный журналист произнес — надо, мол, позвонить Владимиру Васильеву, разузнать кое-что.

— Куда позвонить? — отстранился я. - На кладбище?

— Он что, умер? — поразился тот. — Когда?!

Бывший главный тренер сборной России Владимир Васильев умер на даче — и не всякий в хоккейном-то мире заметил. А это бывший тренер сборной! Волшебного «Химика» конца 1980-х!

Умер в Питере недавно Алексей Поликанов — вратарь «Торпедо» чемпионского 1960 года. Поигравший немного за ленинградское «Динамо» — да так и оставшийся жить в лучшем городе земли. Знаменитость! Я все расспрашивал Геннадия Орлова — как там Поликанов? Вот приеду — сделаем интервью...

— Бодряк! — отвечал Геннадий Сергеевич.

А вдруг раз — ковид, госпиталь, отпевание в Троицком соборе.

Савелий Мышалов. Фото "СЭ"
Савелий Мышалов.
Фото «СЭ»

Домик Паулюса

Умер Мышалов. Прожив долгую, счастливую, пропитанную встречами жизнь. Но мне так жаль!

Савелия Евсеевича я б назвал самым знаменитым доктором в истории всего советского спорта — если б не существовало Белаковского. Но, но...

Мальчишкой с блокнотом я приходил к нему на интервью — и Савелий Евсеевич садился со мной на скамеечку в Баковке, ласково посмеивался воспоминаниям. Не уверен, что я накопил тогда на первый свой диктофон — потому что врезалось в память словечко:

— Отложи-ка блокнот. Подержи вот здесь.

Я придерживал крышку капота «Жигулей» — а доктор вывинчивал то ли свечу, то ли еще что. Глядел на просвет — вот так же он держал, должно быть, рентгеновские снимки великих спортсменов ХХ века. Или вырезанные мениски.

А рядышком выхватывал лопату у садовника молодой, с натуральным еще каштановым отливом в волосах Юрий Палыч Семин:

— Кто ж так сажает? Кто сажает?

Оказывается, даже яблоньку можно посадить как-то не так — и Юрий Палыч показывал, как надо. Садовник с почтением копал в носу, стоя рядом.

А на поле бегали, высоко поднимая колени, звезды того «Локомотива» — Елтышев, Косолапов... Старался высоко поднимать колени Олег Гарин — но как-то не очень выходило...

Командовал процессом, пока главный отвлекся на плодово-ягодные заботы, Владимир Эштреков. В тот же день я поговорю и с Семиным, тот обронит фразу: «Мои ассистенты столь хороши, что уж готовы к самостоятельной работе...»

После эту фразу вычеркнет. Но жизнь, жизнь все запомнит — и вывернет самым причудливым образом...

А доктор Мышалов довезет меня до Москвы на тех самых «Жигулях». Рассказывая по пути что-то мистическое про наполеоновские курганы в Баковке. Про то, что на территории нынешней базы «Локомотива» стоял крошечный домик — в нем держали какое-то время плененного фельдмаршала Паулюса.

Я слушал, разинув рот. Забыв, что говорить собирался совсем о другом.

Лужков огорченно замолчал

Мы вспоминали великого хирурга Зою Миронову. Я предполагал — еще не зная наверняка, — что процент неудачных операций был изряден.

Мышалов, не бросая руля, оглядывался по сторонам. Переходил на шепот. То ли соглашался, то ли нет. Сегодня я улыбаюсь, вспоминая...

После я и в квартире его побываю, и на службе. Но ту первую встречу не забуду никогда.

Может, и был у меня диктофон. Отыскать бы однажды на антресолях старые кассеты, переслушать. Сколько там всего — Лобановский, Бесков, Старостин, Тихонов, Тарасов!

Помню, положил я свой диктофон на стол к Юрию Лужкову. Какая-то пресс-конференция. Вдруг диктофон дернулся, зажил собственной жизнью — начав поддакивать мэру голосом записанного накануне хоккейного тренера Тихонова.

Охранники мэра переглянулись, не зная, что делать. Накрывать телом диктофон? Мэра? Сбрасывать прибор со стола?

Лужков огорченно замолчал. Я пулей вылетел со своего первого ряда, нажал нужную кнопочку — и уселся обратно. С торжеством поправил указательным пальцем очки.

Эх, было ж время...

«Еще раз вспомнишь Бышовца — это будет последний наш разговор!»

Как-то я расстроил Савелия Евсеевича — вспомнив мимоходом фамилию «Бышовец».

— Не надо про него, — строго заметил доктор.

— Но тренер-то хороший... — робко вякнул я.

— Еще раз вспомнишь Бышовца — это будет последний наш разговор! — внезапно вскричал Мышалов.

Но карандашиком для убедительности ударил по столу довольно аккуратно. Что позволило мне считать — вспышка на фамилию «Бышовец» была трюком отрепетированным.

Наш футбол — особый мир. В котором «человек Лобановского» никогда не станет «человеком Бышовца». Принявший, кажется, московское «Динамо» Анатолий Федорович вычистил всех, имевших отношение к «рыжему» из Киева. Ну и доктора Мышалова, разумеется.

Странно, что старенький доктор не желал говорить про Бышовца — время показало, что к врагам он беспощаден. Про Ольгу Юрьевну Смородскую — из-за которой расстался годы спустя с «Локомотивом» — говорил скверное подолгу и с наслаждением. Карандашиком уже не стучал, а, напротив, сек ладонью воздух. Будто рубя неприятельские головы.

Впрочем, не это мне было интересно.

Савелий Мышалов и Александр Ярдошвили. Фото "СЭ"
Савелий Мышалов и Александр Ярдошвили.
Фото «СЭ»

«Савелий Евсеевич, ничего не вижу...»

Мне казалось, он не умрет никогда. Доктор Мышалов на снимках 50-60-х выглядел приблизительно так же, как на последних.

Во время самого черного матча в истории советского футбола — против Бельгии на чемпионате мира-86 — Лобановский упал в обморок на его плечо. Доктор Мышалов быстро сориентировался, сделал какой-то укол прямо сквозь костюм. Лобановский встрепенулся, пришел в себя. Когда кричал на Бессонова после матча, никто б не поверил, что только-только пережил вот такое.

К чему я это? А к тому — тогда Савелий Евсеевич выглядел много старше Лобановского. Но как-то Валерий Василевич переменами в лице и фигуре догнал и обогнал доктора. А тот оставался словно законсервированным. Свежим, седым, памятливым. С прекрасным выбором туалетной воды — что мне тоже запомнилось.

Пацаны, которых он лечил, незаметно превращались в стариков. Кто-то — в покойников. А Савелий — нет, не старел. Притормозив где-то на подходе к старости.

Он вспоминал людей, которые давно забронзовели. Превратились в былины. Сквозь его рассказы проступали черточки живого человека — и бронзовый Колотов из книжек вдруг становился теплым и ясным.

— 73-й год! — произносил Мышалов и замолкал. Чтоб я пропитался значимостью. Окунулся туда, в 73-й.

Я старался изо всех сил.

— Отборочный матч чемпионата мира с ирландцами, — произносил Мышалов с еще большим чувством.

Я трепетал.

— Подходит Колотов каким-то странным шагом. Будто наощупь. Говорит: «Савелий Евсеевич, ничего не вижу...»

— О господи... — цепенел я.

Савелий Мышалов. Фото "СЭ"
Савелий Мышалов.
Фото «СЭ»

С каждым годом стекла моих очков становились все толще. Это был первый ужас моей юности — однажды произнести: «Ничего не вижу». Вот как Колотов.

Мышалов провел рукой перед лицом Колотова. Убедился — один глаз не видит. Тогдашний тренер сборной СССР Евгений Горянский определил готовящегося на замену.

Но замена не случилась — Колотов на всю раздевалку объявил о чудесном исцелении. Прозрел вдруг. Отыграл весь второй тайм.

— О, чудо! — восклицал в таких случаях доктор Белаковский.

Мышалов восклицать не стал, потому что у истории было продолжение.

— После матча Колотов подходит снова...

— И?! — не выдержал я.

— Склоняется надо мной: «Доктор, не вижу...»! — со странным глухим ликованием выговорил Мышалов.

Дело закончилось отслоением сетчатки. Долгим госпиталем. Долгими перешептываниями в советском футболе.

Вот так и становятся бронзовыми героями.

«Фокин испугался»

Я расспрашивал про самые странные истории в его жизни — и доктор так смешно фыркал.

— О! — поднимал палец. — Была такая!

Я рассчитывал про себя — история будет футбольная. А не конькобежная — в той сборной, по конькам, Савелий Евсеевич тоже поработал будь здоров. Но футбол мне как-то дороже.

История оказалась самая что ни на есть футбольная.

— 90-й год. Италия. Все решает матч с Аргентиной. Румынам уже проиграли — и Лобановский выставляет едва ли не всех вчерашних запасных. От команды, игравшей против Румынии, не осталось почти никого. Даже вратаря поменял, Дасаева в день рождения оставил на лавке. Тут конфуз!

— 0:2? — участливо переспрашивал я.

— 0:2 — это не конфуз, это трагедия. В обороне рассчитывал на армейца Фокина. ЦСКА в ту пору играл здорово, а Фокин был одной из главных фигур в той команде. Прекрасный защитник.

— Ну и?

— Фокин играть отказался!

— На чемпионате мира? Против Аргентины, Марадоны?! — я ушам своим не верил.

— Да. Ответил: «Спина болит, Валерий Васильевич. Рад бы — да не могу...» Но Лобановский не был бы Лобановским, если бы поверил в больную спину и не стал ничего выяснять. Вызывает меня, смотрит зло: «Фокин жаловался?» «Нет», — отвечаю. «Все ясно», — сухо бросил Лобановский.

— Так что было? — отказывался я верить в очевидное.

— Фокин испугался. Оказывается, и такое бывает.

«Игорь, ты-то куда?!»

Та сборная на пик формы вышла по дороге домой. Возможно, прямо в самолете.

Поэтому нам с доктором приятнее было вспоминать события более ранние. Например, чемпионат Европы-88. Такого прессинга, такой мощи у сборной СССР лично я не видел никогда. Италию в полуфинале вывернули наизнанку. Какой же кайф вспоминать эти растерянные глаза, прилипшие ко лбу кудри, какие-то перевернутые лица великих футболистов — Бергоми, Барези, Донадони...

Но и там был случай, запомнившийся навсегда. Всякого футбольного доктора хоть раз да обманывает футболист.

Игорь Беланов, за два года до того ставший обладателем «Золотого мяча», захандрил вдруг накануне полуфинала с Италией. Сообщил — играть не могу. Болят паховые мышцы. Мышалов удивился, Лобановский пожал плечами — не можешь? Сиди!

Италию обыграли — и начались чудеса.

— На следующий день те ребята, которые не играли, должны тренироваться, — расширял глаза Мышалов годы спустя. — Смотрю, Беланов с бутсами мимо меня. «Игорь, ты-то куда?!» — «Все прошло!» Лобановский тогда удивился страшно, но на финал Игоря поставил. А зря!

Беланов был сам не свой в том матче. Дело даже не в пробитом кое-как пенальти.

Что это было — доктор понять не мог. Как заболел, как вылечился? Необъяснимо!

— Впрочем... — оговаривался Мышалов. — Впрочем...

Замолкал — и я терпеливо ждал. Что же «впрочем»?

— Я ж тоже ошибался! — взмахнул рукой Мышалов. — Да сколько раз! Вот история — взял на себя ответственность перед чемпионатом мира-70. Повезли в Мексику на чемпионат мира Виктора Папаева. Любимого футболиста Старостина. Потрясающий футболист!

— Так что? Не оправдал?

— Папаев только оправился после перелома одной из косточек стопы. Я думал, успеет восстановиться. Ничего не вышло — уже там стало понятно. Отправили Папаева домой даже не с командой, а раньше...

Савелий Мышалов и Юрий Семин. Фото "СЭ"
Савелий Мышалов и Юрий Семин.
Фото «СЭ»

BMW с номером 77-40. За рулем — Андрей Миронов

Мы с Сашей Кружковым приезжали навестить доктора после операции на сердце. Решился на нее в 76.

Говорил Мышалов чуть тише обычного. Больше не рубил рукой воздух.

Но говорил — возраста не чувствует. То ли нас убеждал, то ли самого себя. А восемь часов под наркозом в институте Бакулева — ерунда. Если веришь в... Чудо? В Бога? В собственное сердце?

— Вы-то верите, — улыбались мы.

— Я даже машину до сих пор вожу. Выпивать врачи разрешили. В футболе непьющим сложно. Мы с Юрием Палычем после матча могли рюмку-другую пропустить. В больницу мне из тренеров только Семин и позвонил, кстати говоря. Эх. Давайте о хорошем?

Мы тоже вздыхали — и переходили к другому. Расспрашивали про чудесную Аллу Балтер, которую Мышалов лечил. Про Андрея Миронова, с которым и вовсе сдружился.

— Они с Боярским и Александром Ивановым были в группе поддержки на чемпионате мира-86. Вскоре после этого встречаю на крыльце театра Сатиры Ширвиндта с Мироновым. Ширвиндт усмехается: «Еще б вы не проиграли! Нашли кого брать — Миронова! Меня надо было...» Год проходит — отправился на машине с женой в Прибалтику. Притормозили у дороги, мимо пронеслась БМВ с таким же номером, как у меня — 77-40. Надо же, думаю. Остановились переночевать в Минске. Вдруг в гостинице столкнулся с Мироновым. Это он, оказывается, ехал. Рассказал, где будет жить в Риге, пригласил: «В бане попаримся...» А через неделю узнал, что Миронов умер в Риге прямо во время спектакля...

**

Прощайте, добрый доктор Савелий Евсеевич. Вы были хорошим человеком. Прожили удивительную, необыкновенную жизнь. Нам бы всем такую.

Реклама
Прогнозы на спорт
Онлайн-игры